— Сверло! Оскомину набила! Уйду вот… и на развод подам.
Он притоптал папиросу и выжидательно скосил глаза на отца — как воспримет этот пробный шар.
— Ух, горячий какой! Гляди, постромки не оборви, — сказал Павел Кузьмич.
— У меня тоже терпенье лопается, — проговорил Виктор, сбавляя тон.
Мимо проходили свои, заводчане, кое-кто здоровался, и Павел Кузьмич старался не доводить разговор до резкостей. Он не имел привычки вмешиваться в личную жизнь старшего сына, направлять его или прорабатывать, но неровные отношения в семье Виктора чем дальше, тем больше тревожили его.
— Что-то какие вы безответственные. Невыдержанные. А кому, как не мужчине, главе семьи, показывать пример выдержки!
— По-иному теперь в семье отношения строятся, — сказал Виктор.
Дернулось и пятнами пошло грубо вылепленное, с седыми бровями лицо Павла Кузьмича.
— Это как же по-иному?.. Чуть что не по нраву, где бы уступить, а вы сразу — я не я, и семья не моя!
— Ну зачем так… круто? — попытался обратить все в шутку Виктор. — Разногласия у нас есть… но не до развода же.
— Этого только не хватало! — сказал Павел Кузьмич. — Семью сберечь — это теперь забота номер один.
И в каком-то нерешительном порыве откровения поведал кое-что из своего военного, партизанского прошлого, о том, что была в отряде у них девушка, вроде связной, жизнь ему однажды спасла.
— Сама на грани провала была, но не дрогнула. Вот, и свела нас судьба. Накрепко свела. Породнила, можно сказать… После, как наши войска подошли, мы, кто боеспособные и строевые, в действующую армию. С Юлей — ее Юльей звали — решили, что после победы я домой наведаюсь, чтобы все по совести, не скрываясь. Не мог я не объявиться, вроде как пропавшим без вести остаться. Ну, пока я с воинской частью до Германии шел, переписывались. Вернулся я сперва домой, как и было условлено. А тут ты подрастаешь, в школу скоро. Неделя проходит, другая… Не могу открыться матери я, хоть ты что! Все равно как взять и своими руками оглушить… Письма до востребования получал. И до того иной раз тяжко на душе делалось, что уйду на вокзал и до полуночи там сижу. О ней думаю, и будто к ней еду…
Он умолк. Виктор глядел на него понимающе и с некоторым недоверием:
— И что, так и не встретились?
— Где там! Зашибать я крепко стал. Катился без останову… под уклон. И сам себе не рад, и матерь горюшка хлебнула. А как Игорь родился, тут меня тряхнуло будто. Тряхнуло — и на ноги поставило. Даже курить бросил, не то чтобы пить. Там Валентин родился, Юлька. Семья стала в полном смысле. Семья, дом — они свои законы ставят.
— То, батя, другое время было, — заметил Виктор. — И не пойму я, к чему этот наш разговор. Я вроде повода никакого не давал. Все как есть на прежних позициях.
— Того и держаться надо, — кивнув, хмуро подытожил отец.
Он встал, и Виктор, доселе мало обращавший внимания на его внешность, отметил про себя, что за последнее время батя крепко сдал.
За ужином Павел Кузьмич был не в духе, хотя и силился скрыть свое состояние от домашних, которые на этот раз сели за стол во всем сборе — и сыновья, и Юлька.
— Кто вечор калитку настежь оставил? — спросил Павел Кузьмич. У него ныла поясница, покалывало в боку, и он сидел прямо, стараясь без нужды не ворочаться.
— Я запирала, — сказала Юлька, потупляясь.
— Сама отпирается, — проговорила Настасья Авиловна, садясь с краю стола, чтобы ближе к кухне. — Вертун путем приладить некому.
— Сделаем, — сказал Игорь.
Потом, будто не замечая подавленности отца, рассказал, что был на заводе, договорился — возьмут Валентина учеником токаря.
— Ты с ним и в отдел кадров ужо сходи, — подсказал отец. — Больно много у него в трудовой книжке накручено. — И, переведя взгляд на Валентина, сухо, въедливо проговорил: — Ты у нас долго ли патлатым ходить будешь? В парикмахерскую сам пойдешь, или под конвоем вести? И без прений.
Валентин хотел было сказать, что пока не полысеет, но сдержался. Непроизвольно потрогал свои волосы, ответил таким же, как и отец, тоном:
— Схожу ужо…
Снаружи донесся лай Дика, стукнула дверь, проскрипели половицы в сенях — и на пороге появился невысокий жилистый мужчина в темном костюме, с реденькими рыжеватыми усиками. Это был брат Павла Кузьмича Матвей.
— Хлеб да соль, здорово живем! — поздоровался он с порога.
Ему отозвались нестройно, всем семейством. Настасья Авиловна усадила гостя, принесла ему тарелку, вилку.
— У вас, я вижу, за столом прибыло, — говорил дядя Матвей, приветливо кивая Валентину. — Давно ли?
— Еще не огляделся путем, — сказала мать.
— Насовсем, что ли?
— Похоже, да, — ответил Валентин.
Дядя Матвей повесил на спинку стула пиджак и, взяв вилку, поглядел на брата мутно-голубыми глазами.
— Где бы ни было хорошо, а в отчем-то доме лучше, д-да… и как тут у вас, братуня, жизнь в данный текущий момент?
— Живем помаленьку. Я вот на пенсию собираюсь.
— Юбилей, стало быть, справлять будешь?
— Чего же не справить! И сегодня, жаль, припозднился ты… — Павел Кузьмич поглядел на часы. — А то бы отметили встречу.
