Как ушли по делам своим и Павел Кузьмич, и Валентин, совсем затихло в дому. Лежит Настасья Авиловна в постели и ни о чем будто и не думает, не то чтобы повернуться ей или встать — пошевелиться невмоготу. Чудится ей, будто сидят с Витюшкой на кухне у нетопленой печи, думают-гадают, как дальше жить. Войне конца не видно, об отце ни слуху, ни духу… То будто ребята из лесу прибежали, корзины полнехоньки, и радостно ей, и хлопотно, — и грибы надо разобрать да почистить, кои солить, кои сушить, да ребят накормить поскорее. То будто соседка Любаня пришла, сели на скамеечке под березой. Настасья Авиловна между делом голик обихаживает — прутик надломленный выдернет, соломинку вынет, а сама думает, зачем бы это соседка пожаловала. А та будто и говорит: «На переезде машина разбилась, «Москвич», ваши-то дома ли?» Надо бы встать Настасье Авиловне, поглядеть, в гараже ли машина, а моченьки нету ни рукой, ни ногой пошевельнуть…
Не по времени рано прикатила с фабрики Юлька; пошебуршала у себя за переборкой чего-то, и к матери.
— Ма-а, может, принести чего? Попить подать? Чего они тебя одну оставили?
Повела мать головой в одну сторону и в другую, вздохнула.
— Да ничего не надо, Юля… посиди так. Что ноне рано-то?
Мнилось ей, неспроста Юлька раньше времени домой прибежала, и голос у нее виноватый какой-то. А дочка села к кровати поближе, носом зашмыгала.
— Сказала мастеру, что болеешь ты. Отпустил, — проговорила она. А глаза все в сторону, в сторону отводила.
— Уж будто бы, — усомнилась мать. — Ты не путай, девка, если что стряслось, прямо скажи. Чего путать-то.
— Да чего говорить-то, что ты ма-а…
А голос у самой с дрожью, разве обманется мать. Ой, не чисто дело, подумала она.
— Володя-то что эти дни не бывал? Или в командировку послали? Не то поругались, может?
— Да что, мама…
Вконец изменил Юльке голос, расплакалась она, и Настасья Авиловна слово за слово — все и выпытала у нее.
Меньшой ребенок, единственная дочка в семье, росла Юлька балованной, своевольной. Спросят, бывало, как ее зовут. «Люля», — скажет. Принесут арбуз, обхватит его ручонками, «Мой арбуз. Не дам…» И никому не даст, пока сама не наестся. Беспокойная тоже была, непоседа — день-деньской топает ножонками по дому, во дворе, шлепаясь и вставая, напоминая о себе то плачем взахлеб, то заливистым бубенчиковым смехом…
«Ах, Юлька, Юлька! Вот как порадовала!» — подумала Настасья Авиловна и оторвала голову от подушки, стала подниматься.
— Ма-а, ты зачем… Ты лежи, — говорила Юлька, глядя на нее круглыми испуганными глазами. — Не надо тебе вставать!
Мать слабо махнула рукой и, охая, вздыхая, продолжала подниматься. Она не знала, откуда у нее взялись силы, чтобы встать, и зачем ей это понадобилось, не знала, что в таком случае она должна сделать и надо ли что-либо делать, но понимала одно, что уж не сможет более лежать, не вытерпит душа. И при смерти была — не улежала бы.
Скоро она уж возилась на кухне, звякала посудой, что-то переставляла, вытирала, все вздыхая и ворча:
— Улежишь тут, где! Горе свалит, а забота опять же на ноги ставит… Не было печали, черти накачали. Все мода, все коленки оголяют, какая которой выше. Дооголялись, срам! Теперь вот он скажет, что знать ничего не знает и ведать не ведает. И за ворот не ухватишь, пра, с него и взятки гладки. Кошка, еще ты тут, не путалась бы… Кыш, сатана! Оставь одних хозяйствовать на день, и все вверх дном. О господи! Ну, приладился, улестил, Володенька. Нет бы в загс сперва, как у добрых людей… А вот разладится, да как отец узнает, — какими глазами-то глядеть, срамница! И мне хоть из дому беги: добаловала, скажет…
Так, потихоньку-полегоньку, она двигалась по кухне, приноравливаясь к хозяйству, и прикидывала в уме, что сделать неотложно, а с чем повременить, на после оставить.
Утром в понедельник Павел Кузьмич и Валентин вместе шли на завод. Валентин был одет по-домашнему, в серой рубашке Игоря и в своих старых брюках; на первое время сойдет, а там спецовку выдадут.
Солнце поднялось над крышами, но в воздухе, в тени, еще держался холодок ночи.
Павел Кузьмич сдержанно кивал знакомым, прислушивался к шагам Валентина и порой ему казалось, что все у них в семье осталось по-прежнему. Уже в виду проходной он повернулся к сыну, спросил:
— Значит, в монтажный предлагали?
— Ага. Ну, я настоял, чтобы в механический, — сказал Валентин.
За проходной они постояли чуточку. Отец шевельнул бровью, наморщил лоб.
— Ну, давай… ступай.
