Павел Кузьмич пробовал заняться по хозяйству и в саду, но все из рук валилось. Ему бы в голову не пришло усматривать связь между тем периодом, когда тосковал и пил, и болезнью Игоря, если бы не вопросы врача в больнице о том, не было ли у них в роду запойных. А раз и другой об этом подумав, он уже не мог и не пытался искать других причин болезни сына и жестоко судил себя за прошлое. И не было ему покоя ни дома, ни в саду, ни среди посторонних на улице.
По вечерам Валентин и раз, и другой выходил на ту улицу, надеясь встретить тех проходимцев (он уверенно представлял их по описанию брата), и держался настороже. При встрече он бы затеял с ними перепалку, драку, скандал, все что угодно, лишь бы забрали их в милицию. Там он выдаст себя за брата, ведь они с Игорем похожи, почти как близнецы, а когда те гады признаются, — он выложит карты на стол… Он вглядывался в лица встречавшихся парней, присматривался к одежде, к походке, повторяя мысленно, как заклинание — «Один длинный, два коротких». Понятно, могли они идти и не втроем. Длинный может сбрить усики, другой — сменить рубашку. И третий — не таскает же с собой все время пузатый портфель… Но все было тщетно, прохожие и молодежь шли по улице самые обыкновенные, никого из парней, хотя бы приблизительно смахивавших на тех подонков, он не встретил.
Павел Кузьмич эти дни как бы вовсе не замечал младшего сына. С тягостными думами своими он мыкался по дому, по двору, и руки ни к чему не лежали. Пробовал заняться машиной; открыл гараж, распахнул дверцу, сел за руль — и сжалось, заныло сердце при воспоминании о том, как сиживал за рулем Игорь, как легко и уверенно водил машину…
Он закрыл гараж, пошел к сложенным у забора доскам. Прикинул, не пристроить ли к задней стене дома, где были кладовка и погреб, еще что-либо полезное для хозяйства, сарайчик, например. И купить поросенка на откорм. Он взял лопату, очертил основание сарайчика, наметил высоту. Досок, получалось, вполне хватит. Пристроить сарайчик плевое дело, в три дня с Валентином управятся, а если Виктора кликнуть, то и вовсе споро выйдет. Ну да это потом, после…
Покружил он в саду, покрутился возле крылечка — и надумал пойти в баню.
Настасья Авиловна, все еще лежавшая в постели, подивилась на него: летом в баню не хаживал Кузьмич. Зимой любитель попариться, а летом в душевой у себя на работе мылся. Она сказала, где взять белье, поглядела, как собирает он узелок, и спросила:
— Что надумал в жару-то такую? В душ бы на завод шел.
— Неужто я по почетному пропуску на завод мыться пойду? Скажешь тоже!
— Мыло да мочалка в сенях на полке, найдешь там.
Нашлись в сенях и три веника, с зимы остались, он выбрал который полиственней, уложил все в дерматиновую сумку — и пошел себе, как водится, пешочком.
Он ходил в баню, начиная с осени, обычно по воскресеньям, во второй половине дня, когда наплыв людей не так велик и пар еще держится. Раздевался неспешно, выбирал себе место не слишком далеко чтобы от кранов; кипяточком ополаскивал таз, заливал в нем горячей водой веник, вымачивал его, и зеленоватым тем настоем мыл голову. Ополоснувшись теплой водой, набирал в таз холодной и перебирался в парную, тут влезал на верхотуру, на полок. И здесь давал себе волюшку, охаживался распаренным веником, с наслаждением ощущая, как обдает пожигающим паром из-под веника разгоряченное тело, как сильней бьется-колотится сердце, и дышится затрудненнее, мельче. Окунет лицо в холодную воду, подышит над ней, рот ополоснет и по новой париться… Ну, не увлекался чересчур, понимал черту, после которой выбирался из парной и, набрав в таз холодной одной воды, с придыхом окатывался, так что сердце срывалось, ухало в подошвы. Затем отдыхал минут несколько, приходил в себя, и снова шествовал в парную… И так раза четыре, не то и пять совершал он эти вылазки, до изнеможения духа, и шел потом одеваться расслабленный, испытывая легкое, сладостное головокружение.
Из бани на улицу — в морозец ли, во вьюжную ли погодку или в оттепель — выходил притихший и умиротворенный, как заново на свет белый родившийся, и окружающее радовало его, покоило глаз.
…На сей раз баня была не та, не зимняя — и пар не горяч, и вода не холодна, и вышел Павел Кузьмич оттуда не в свежесть морозного дня, а в знойную духоту летней улицы. По дороге домой завернул в парк, присел на лавочке. Было здесь по-буднему пусто. За недальней изгородью парка стояли частные дома. В одном саду, голая и почернелая среди зеленого окружения, торчала побитая морозом яблоня. Она стояла так не первый год — то ли надеялись хозяева, что отойдет, то ли срубить руки не доходили. Павлу Кузьмичу примелькалось это погиблое дерево, а вот сейчас увидел его другими будто глазами. «Как проклятое», — подумал он, вставая. Вспомнил собственные проводы на пенсию, напутственные слова и подумал — почему-то с вызовом: «Списали, значит? Ну нет, посмотрим еще!»
Дома он сказал жене, что надумал вернуться в цех.
— И поди, — отозвалась Настасья Авиловна. — Извелся дома-то, глянь…
