Дома она перемыла на кухне посуду, убрала в квартире. Занималась она этими обыденными делами в приподнятом настроении, напевая. Вот уж никогда не думала, что домашние хлопоты могут доставлять удовольствие… Потом она примерила перед зеркалом одно платье, другое, и остановилась на простеньком, ситцевом, в котором и дома свободно, и на улицу можно выйти.
Она знала, что если сидишь сложа руки, ждешь, то время невыносимо долго тянется, — и решила пока заняться шитьем. Разложила на столе выкройки, обрезки ткани, взяла иголку, нитки… Чтобы не получилось так, будто она тут бездельничала, будто у нее только и заботы было, что его дожидаться. А прибрать эту муру будет делом одной минуты!.. Впрочем, шитье все равно не пошло, и Тамара убрала рукоделье, не дождавшись Игоря.
Когда время перевалило за десять, песенное настроение у нее сменилось удрученностью. Стоя у окна, кусала ногти (дурная привычка, за которую частенько перепадало от матери), и на ум ей приходили самые нелепые предположения. Родители Игоря не пустили? Либо поручение какое неотложное дали? Что-нибудь дома у них случилось?..
Половина одиннадцатого — все, больше ждать она не могла. Ничего, она переломит гордость, пойдет к ним и спросит Игоря. Что тут такого особенного, знакомые же…
Погруженная в свои думы, она ничего не замечала вокруг — и столкнулась нос к носу с Юлькой. А та как будто и не узнала вовсе ее.
— Юль, привет! Куда разлетелась? — протараторила нарочито резво Тамара — и лишь затем разглядела опухшее от слез Юлькино лицо.
— У нас Игорь… умер, — сказала Юлька.
Тамара отшатнулась.
— Как же так? Ведь мы вчера только… чтобы сегодня, — бессвязно говорила она, цепко держа Юльку за рукав платья и решительно не зная, куда теперь идти…
В тот день впервые повеяло предвестием осени; затянуло облаками небо, похолодало, ветер вздымал и гнал по улице пыль, заметнее сделались желтые пряди на тополях и березах.
К одиннадцати часам у дома Рядновых собралась толпа — соседи с улицы, заводские рабочие. Подходили еще, переговаривались приглушенно.
— Отчего помер-то?
— Хулиганы, бают, побили.
— Хулиганья развелось!..
— Нет, сердечную недостаточность признали.
— Молодой был, только бы жить…
Из подошедшего автобуса вышли музыканты с трубами, скучились у забора. В прорыв облаков выглянуло солнце, инструменты ослепительно сверкнули — точно подали сигнал к началу обряда.
Тамара остановилась у соседнего дома и не подходила ближе, она боялась разреветься на людях. Она отпросилась со смены и не успела забежать домой, переодеться, — на ней были рабочие брюки и куртка, волосы стянуты неуместной сейчас и здесь красной косынкой.
Вот отворилась калитка, стали выносить венки. За венками вынесли гроб, поставили на табуретки, и тут же встали для последнего прощания родные. Опять сверкнули на солнце трубы, зазвучала пронзительная, надрывная музыка… Тамара вдруг вспомнила зал бракосочетания, свадебный марш, — и она расплакалась.
Машины уехали, толпа разошлась. И только тогда Тамара пошла к опустевшему дому, пошла неуверенно, стараясь не ступать на разбросанный перед калиткой еловый лапник. Во дворе, послышалось, заскулил Дик.
Какая-то непонятная сила влекла Тамару во двор Рядновых. Она отворила калитку, вошла. Села на лавочку под березой и с тревожным, суеверным предчувствием огляделась, — почудилось, что в саду кто-то прошел, легконько колыхнув ветви… Лохматый, понурый, приплелся к ней Дик, ткнулся мордой в колени. Тамара погладила собаку и, всхлипнув, горестно прошептала:
— Вот и остались мы, Диченька…
Она стащила с головы косынку и, пряча лицо в ладонях, заплакала неутешно, навзрыд.
На третий день после похорон сына Настасья Авиловна не поднялась с постели. Позавтракала и убежала на работу Юлька, попил чаю поздно проснувшийся Валентин, побродил по саду и вернулся в дом Павел Кузьмич, а она все лежала, открывая порой глаза, безучастно глядя в потолок.
— Что, мать, — скорую вызвать? — предложил Павел Кузьмич.
— Не надо. Не болит у меня ничего. Только встать вот силушки нету.
— Чаю, может, подать?
— Не надо покуда. Авось, оклемаюсь…
Как и многим женщинам ее поколения, невзгод Настасье Авиловне выпало в жизни с лихвой. Война, голод, работа на заводе в горячем цехе и домашнее все хозяйство, и то мать хворая, то Витюшка болел, а тут извещение принесли на Павла, что пропал без вести. Старуху-мать схоронила, и уж после Павел объявился. Загодя весточку подал, уготовилась она и ждала, ждала, веря и не веря в его возвращение. Через год какой его родителей схоронили, тут уж как заведено, время подошло. Одна забота была — о детях, и думалось дожить, всех в люди вывести, на внучат порадоваться, да не все, видно, сходится так, как загадывается.
