— Ты что? Ты на что намекаешь?
— Ладно, не ершись, — охладил его Игорь. — Все между нами.
Но не тут-то было, Виктор завелся.
— В тебе не говорит ли зависть неудачника… по этой части? — желчно пробормотал он.
У Игоря обвисли плечи, краснота по щекам пошла.
— Один — ноль, — обронил он. — Только неясно, в чью пользу.
— Сорвалось, извини, — буркнул Виктор. — Нервы…
По дороге домой Виктор думал о том, откуда брат знает об Але Сакулиной. Еще нет у шубы рукавов, как говорится, а уж слушок циркулирует!
Он приметил Алю в техническом отделе заводоуправления с осени, но впервые более-менее по-дружески поболтали лишь на первомайском «огоньке» в заводском клубе. Тогда Виктор и в провожатые к ней набился. Он пребывал в полу-хмельном состоянии и говорил возвышенно и проникновенно, душа нараспашку, — о себе, о заветной мечте встретить близкого по духу человека и полюбить чтобы горячо, на всю жизнь. С того вечера у них с Алей возникло взаимное расположение; в одну из встреч Виктор сказал, что формально женат, но с женой не живет…
На площадке перед дверью Виктор помедлил, прежде чем достать ключ. Третий год жил здесь, в квартире со всеми удобствами на третьем этаже панельного дома, а все не мог привыкнуть. Было такое чувство, особенно летом, словно он на постое: на лестничную площадку выйдешь, и ты уже не на своей территории. А дома, у родителей, выглянешь на крыльцо, и вокруг — продолжение дома: трава по обочинам дорожки, цветы, береза над головой — покой дорогой, как любит говорить мать.
Таисья была дома. В бордовом, с ярким рисунком платье-халате, с тряпкой в руке, она обозревала стены и пол. С нехорошим предчувствием Виктор тоже окинул взглядом желтые обои на стенах и давно не беленый, с потеками потолок.
— Опять пролили сверху? — предположительно проговорил он.
— Нет. Почему ты так решил?
— Да вид у тебя… шибко воинственный. Атакующий!
— Сам на себя погляди, тоже мне!.. — ворчливо отозвалась она. — Что рано сегодня?
— Вот и угоди тебе: поздно придешь — нехорош, рано — опять негоже!
— Уж и рад придраться! Я к тому, не случилось ли на участке чего.
— Почему на участке должно что-то случиться?!
— У тебя же не участок, а роман… с приключениями.
— Какой роман? С чего ты взяла?!
Он лихорадочно стал придумывать, как бы увести разговор с нежелательного направления. Неужели Таисья что-то пронюхала? Тут надо держать ухо востро.
Она, словно насладившись его растерянностью, после паузы продолжала с прежней укоризной:
— То авария, то простой… А как смену кончать, то и аврал!
Он перевел дыхание, отбросил с потного лба волосы и через силу улыбнулся:
— Аврал, простой… У нас не канцелярия, не шарашкина контора — завод!
— Пора и о доме подумать, — сказала она с укоряющей ноткой. — Будем делать ремонт в квартире!
— Этого только не хватало! — проворчал Виктор и сел на диване, с краю, как на минутку заглянувший посторонний человек. — На участке реконструкция намечается. На курсы повышения квалификации меня хотят послать — а ты с ремонтом! Надумала!
— Я так и знала! Тебе все домашнее до лампочки. Реконструкция, курсы!.. И так дома не бываешь, как квартирант живешь. Андрейка, погоди, тебя признавать перестанет!
Он с обреченным видом махнул рукой и ничего не сказал ей в ответ.
Всю смену в прокопченном кузнечном цехе дым столбом и канонада: стук и грохот молотов, брызги искр от раскаленных до солнечного свечения заготовок, багровые сполохи печей.
У Павла Кузьмича молот самый мощный в цехе, трехтонный, — массивное орудие на двух станинах, с косыми желтыми полосами по бойку. К концу смены они с подручным Ефимом Бобылевым повыдохлись. Открыв заслонку, Ефим вытащил из печи, как сгусток огня, увесистую болванку, перекинул к молоту. Пока Павел Кузьмич, ухватив болванку клещами, перетаскивал ее на наковальню, Ефим задвинул заслонку и прикрутил вентиль подачи газа.
— Последняя, что ль? — крикнул Павел Кузьмич.
Ефим молча кивнул. Грузный с небритым, закопченным лицом, он находился в рассеянном полусонном состоянии — устал.
С первым же ударом их молот приглушил все остальные звуки в цехе. Павел Кузьмич поворачивал меж ударами светящуюся болванку, вытягивал ее в длину, придавая форму оси.
Он бросил малинового цвета поковку на песок, к другим таким же, уложенным у станины молота, и снял рукавицы; затем подвинулся под прохладную струю от гудевшего вблизи вентилятора, стащил с себя брезентовую куртку. Эти дни им с Ефимом приходилось туговато, так как второго подручного Колю Петренко послали на сенокос в подшефный колхоз.
— Ну что, Ефим, дальше живем? — обратился Павел Кузьмич к Бобылеву. — Ты не выспался сегодня? Или с женой не поладил?
— Нет, ничего такого, — ответил Ефим. — Мы спать рано валимся.
— А бриться почему перестал?
Ефим встал рядом под струю вентилятора и объяснил, что бритва у него сломалась, пришлось в мастерскую отдать.
— Теперь небритым ходить будешь? — серьезно и насмешливо разом спросил Павел Кузьмич.
— В выходной день в парикмахерскую схожу.
Подошла к ним учетчица из конторы Наташа, вопрошающе поглядела на Ряднова.
