Павел Кузьмич поник и опечалился, понимая, что бесполезно толковать сыну, будто сорок лет не ахти какой предел жизни; у них, молодых, другое понимание возраста.
— Сорок лет — самый активный возраст, — сказал Павел Кузьмич. — В Абхазии вон почти нормой стало жить по сто лет. Говорят, одна из причин, продляющая там срок жизни, — почитание стариков.
— Моральный фактор, — кивнув, согласился Игорь.
— А у нас старики в загоне. Как бы поскорее списать!
Игорь усмехнулся:
— Тебе, кажется, это не грозит. И что это мысли у тебя какие-то меланхолические?
— Да к слову, так. Ничего, — сказал Павел Кузьмич. И круто переменил тему: — Поступал бы на дневное, в институт-то?
— Надо подумать. Там конкурс пожестче.
— И ничего, опыт у тебя есть.
Скользнул взглядом по этажерке, добавил:
— Книжный шкаф тебе сюда надо.
— Не мешало бы, — согласился Игорь.
— И что, Валентин, думаешь, приедет-таки?
— Должен бы приехать. Только ты на него не дави.
— Что вы, то одна, то другой! — вспылил отец. — Заладили: не дави, не строжи. Что я, домашний узурпатор?!
Он круто повернулся и, пришаркивая ногами, вышел. Позже Павел Кузьмич наведался в сад. Порядок здесь поддерживала Настасья Авиловна: сорные травы выполоты, тропинки тщательно подметены, и ни один клочок земли не пустует, все взрыхлено, обихожено, засеяно. Сразу за домом открытый по-летнему парник, в нем кой-где из-под ворсистых листьев выглядывают бледно-зеленые рыльца огурцов; в рядок — кусты крыжовника, каждый в огородке из деревянных планок, грядки с помидорами; дальше — черная и красная смородина, клубника, цветы. И вишни с алыми крапинками ягод, и яблони, раскинувшие облепленные плодами ветви.
Был вечер, солнце шло на закат. Приглушенный, накатывался от оживленной улицы шум машин и затухал в листве. Шелестело что-то, шуршало в траве. И как всегда, в благостном зеленом окружении у Павла Кузьмича отлегло на душе, ему стало вольнее и легче дышать.
Игорь заканчивал сборы на рыбалку, когда пришла Тамара Чернова. Она спросила Юльку и села. Своим появлением она внесла сумятицу в мысли Игоря; он поспешно начал заворачивать в газету провизию, уронил коробок с солью.
— К ссоре? — спросила Тамара.
— Глупости! — сказал он, трудно нагибаясь, собирая в коробок рассыпанную соль.
— Примета есть такая.
— Чепуха, — проворчал он, косо на нее глянув.
На ней было безрукавое платье, босоножки, светло-золотистые вспушенные волосы обвязала на затылке ленточкой; лицо слегка загорелое, ямочка на щеке.
— Забавно, — продолжала она, придвигаясь ближе к нему. — Ты там и уху варить будешь?
— Если чего поймаю, — сказал он недовольно. С давности жило в нем суеверное чувство, что если при сборах на рыбалку говорить об улове, то ничего не поймаешь. И он сменил тему:
— А ты сегодня — гуляешь?
— У нас как заведено: в конце месяца аврал, в начале застой. Отгул. Хотела Юлю позвать в кино. Пошел бы с нами?
У Игоря невесть отчего запылали уши.
— У меня другой маршрут намечен, так что вот… — сказал он. — Ты как поживаешь… вообще-то?
— Ничего, живу.
«Содержательный у нас разговор получается!» — подумал Игорь.
Знакомство у них давнее, со школы. Встречались, дружили, а потом, когда Игорь в армии служил, Тамара замуж вышла. Правда, года два уже как она развелась, и теперь жила с дочуркой у своей мамаши. Они снова сошлись на заводе: минувшей осенью Тамара окончила курсы крановщиков и появилась в цехе, в том же самом четвертом пролете, где работал Игорь. Он относился к Тамаре с пренебрежением — она к нему тоже не очень-то адресовалась. И только когда Игорь лег в больницу, Тамара вдруг пришла его навестить. «По поручению цехкома?» — спросил он иронически. «Сама», — смущаясь, но с нотками твердости сказала она. Поговорили они в тот раз, и лед между ними если и не растаял совершенно, то трещинки дал. И с Юлькой там она познакомилась, как-то сходу они спелись. Игорь не спросил у Тамары в тот раз, отчего у ней семейная жизнь не задалась, и как на заводе оказалась: ведь раньше, кажется, на фабрике работала.
Сейчас он и спросил ее об этом.
— На работу мне ближе, — сказала Тамара. — Детсад есть. Ну и мамаша, она в заводоуправлении, в бухгалтерии работает, говорила: переходи, замуж скорей выйдешь — коллектив у нас мужской, дескать. Преимущественно.
Он фыркнул. Такой откровенности он от нее не ждал.
Настасья Авиловна пришла из сада с клубникой и поздоровалась с Тамарой невнятно, едва удостоив взглядом. Она сегодня была плохо настроена: Игорь собирался на рыбалку — только что после больницы, один, мало ли что может случиться. Не одобрила она и приход Тамары, о семейном положении которой знала от Юльки.
— Тетя Настя, и вы его отпускаете! — обратилась к ней Тамара с бесцеремонностью своего человека.
— Не сидится ему дома! — проворчала мать. — Хворый, на больничном, а собирается. Одних комаров взять — живьем заедят!
— Да ладно, ма, у меня мазь от комаров есть, — сказал Игорь.
— Что им мазь!
Настасья Авиловна ушла на кухню, и оттуда донеслись ее ворчливые возгласы:
— Ну, кошка! Ну, тварь дьявольская! Не кошка, а чисто собака. Эвон какой кусок мяса ухватила, негодная!..
