Полчаса спустя он вышел из дежурной милицейской машины у электромеханического НИИ и в сумеречном свете утра увидел Петрова — тот, в сапогах и штормовке, с рюкзаком за плечами, стоял, как и было условлено, неподалеку от автобусной остановки.
— Как спалось, Арнольд Иванович? — здороваясь, спросил он.
— Ничего, благодарю. Сон странный приснился: будто назначили меня на руководящую должность. И вот стою я в кабинете и страх берет: хоть убейте не знаю, как руководить!
— А зачем вам ружье, Арнольд Иванович?
— Как я понимаю, нам предстоит нечто вроде следственного эксперимента, — словоохотливо продолжал Петров. — Вот и взял. Пострелять все равно надо будет — вдруг да этот Улитин возле тех мест кружит!
— Затяжной у него круг-то получается! Сколько уж прошло, четырнадцать дней?
Петров кивнул.
— Две недели. Я читал, человек без пищи может выдержать до тридцати пяти суток. В лесу же ягоды, грибы. Не должен он сквозь землю провалиться!
Кокорин поглядел, не видно ли подъезжающей машины, «уазика», которую обещали дать в институте, и спросил:
— За день, полагаете, не обернемся?
— Навряд ли. Заночуем, — сказал Петров, поправляя и без того ладно сидевший на спине рюкзак. И придвинулся ближе к спутнику, понизил голос: — Я по вашему ведомству, Константин Васильевич, в каком качестве прохожу? Подследственный? Или как свидетель?
— Свидетель, — поспешнее, чем надо бы, ответил капитан Кокорин. — Только как свидетель.
— Ну то-то. Я под судом и следствием не был. Правда, раз товарищеский суд предупреждал. За срыв объявления.
— Как же вы удосужились, Арнольд Иванович?
— Да как! Думал, старое. Больно бумага хороша была. Плотная. На пыжи.
Кокорин посмеялся, опять огляделся. Светало понемногу, на улице и в домах множились огни, и к подъезду института шли сотрудники, стали освещаться окна здания. Он искоса взглянул на Петрова — орешек тот еще, видать. Ну, ладно…
Подошла машина, «уазик» с брезентовым верхом, и бородатый молодой шофер, высунувшись, спросил:
— Вы из милиции будете?
Кокорин назвал свои звание и фамилию и пропустил в темное нутро машины сперва спутника, потом и сам влез на заднее сиденье; дождь и ветер, и серый рассвет, и уличное движение остались снаружи. Шофер дал газ, поехали.
В машине они долго молчали. Петров, похоже, дремал. Константин Васильевич думал о своем. Чем дальше, тем больше не нравилось ему это дело, «пустышка», как называли подобные дела у них в райотделе. Он ходил в комнату Улитина с участковым и соседом-понятым. Продолговатая, с одним окном комната была порядочно захламлена; на трех полках — книги по электротехнике и научная фантастика, тетради с формулами и чертежами; у дивана с неубранной постелью стоял магнитофон, перед окном — верстачок с тисками, под ним — ящик с инструментом, мотками проводов и радиодеталями.
Отзывы руководителей в институте об Улитине были сдержанно положительные, вырисовывался скромный, исполнительный, несколько замкнутый человек. Но — мог и сорваться, нагрубить товарищам или начальству. Побывав в институте и по месту жительства Улитина, Константин Васильевич встретился с его бывшей женой Альбиной, продавщицей промтоварного магазина. Она не знала, что Улитин пропал в лесу, а услышав, что его безуспешно искали, сказала:
— Я так и знала, так и говорила ему: Улитин, ты плохо кончишь! Он себя выше всех ставил. Изобретатель, непризнанный гений! До семьи ему дела не было.
Задал Константин Васильевич и вопросец щекотливого свойства: была ли в последнее время у бывшего ее мужа близкая женщина?
— Вот уж чего не знаю, того не знаю, — ответила Альбина. — Вряд ли, в общем. Он ведь невидный. Ни одеться, ни подать себя не умеет.
— А не бывало у него такой обмолвки, что хочет покончить с собой?
— Что вы! Он хоть и скептик, но жизнелюб был. Все хвалился, что идет на взлет…
От встречи с нею у Кокорина осталось чувство досады; он, не одобрявший разводы, в данном случае принял сторону Улитина.
За городом путники несколько развеялись, заговорили о непогоде, о том, что во второй половине сентября полагалось бы бабьему лету быть, а тут зарядило сплошное ненастье. Шофер-борода тоже включился в разговор:
— Развезет совсем дороги. Эх, прежде такие ли сентябри бывали!
Увидев, что шофер из разговорчивых, Кокорин обратился к нему с вопросом, слышал ли о пропавшем Улитине и знал ли его.
— Как же, слышал, — отозвался Борода. — Но не знал. Возить его не приходилось, не та категория. Говорили, развелся он в прошлом году.
В разговор включился и Петров, — стали излагать свои взгляды на причины возрастающей нестабильности семьи. Борода признался, что он, между прочим, второй раз женат. И ничего, дескать, не жалеет.
— Да ведь если дети, — сказал Петров. — Их как со счета скинешь?
— Есть и такие категории, как долг, верность, — заметил Кокорин.
Он с удивлением отметил про себя, что между ним и Петровым совершенно исчезла дистанция, неизбежная во взаимоотношениях следователя с подозреваемым.
Шофер вдруг подвернул к обочине, остановил машину. Сходил посмотреть заднее колесо и, вытаскивая из-под сиденья монтировку, сказал:
