— Перекурим, мужики. Баллон менять надо.
Они выбрались из машины. Петров довольно толково взялся помогать шоферу. Капитан Кокорин курил в стороне, наблюдал за их работой. Петрову, кажется, можно верить — держится естественно, как человек, которому нечего скрывать или темнить. Хотя что-то вроде бы и есть, какая-то недосказанность, или наоборот, излишняя бравада, но это нюансы…
Колесо наладили, поехали дальше.
З
— Ни пуха, ни пера!
— К черту, — ворчливо отозвался капитан Кокорин.
— К дьяволу, — добавил озабоченно Петров.
Он вынул из чехла ружье, зарядил его.
— Здесь надо быть готову к неожиданностям, — сказал он, как бы разом давая понять, что с этой минуты руководство берет на себя. И капитан Кокорин согласно кивнул.
Петров пошел впереди по еле приметной тропе; к ней подступали с боков березы и ели, кусты ивняка и ольхи. Невысокий, горбатый от рюкзака, он шагал споро, легко и даже напевал: «Что мне ветер, что мне зной, что мне дождик проливной, когда мои друзья со мной…» Капитан Кокорин хотя и был ходок не из последних, но ему нет-нет да и приходилось ускорять шаг до рысцы. Заметив это, Петров сбавил шаг. В лесу он вообще преобразился — стал общительнее, благожелательнее; показывал то на задир по стволу березы, то на вытоптанную лужайку с обломанными деревцами, то на вывернутое комлевище ели и еще на несколько поверженных деревьев и через плечо давал пояснения:
— Вот Михайло Потапыч озорничал. Тут лоси весной схватывались — кто кого! Самцы… Это буря прошлась! Эвон, вроде опилки, тут дятел поработал: древесные пилильщики елку заели.
Он говорил так, словно знакомил гостя с собственной квартирой: «Тут у нас кухня, это спальня, здесь дети занимаются, это кладовка, балкон…»
Капитан Кокорин слышал не все — он начинал заметнее отставать. У него росло раздражение на спутника, и вернулась та дистанция отчуждения, которая было сошла на нет в машине. Он вспомнил свой визит в геологическое управление. На просьбу охарактеризовать Петрова начальник изыскательской партии Рудаков спросил:
— А что он натворил?
— Почему вы решили, что натворил?
— Да он такой. Не скажу, что шизофреник, но какой-то уклон у него есть. Как что заберет себе в голову, так уж ничем не выбьешь. А так ничего он. За природу болеет…
Кокорин поинтересовался, почему Петров в конце сезона вернулся к исходной точке маршрута. Не было ли у него какого особого, личного интереса?
— Наверно, был, — отвечал Рудаков. — Он из тех, кому больше всех надо! Во сне и наяву видит, как личное месторождение открывает! Конкретно с моей стороны характеристика ему положительная — при отсутствии наличия с его стороны нарушения законности. А то мы вашего брата знаем: потом же и обвините, что преступному элементу положительную характеристику дали!..
Константин Васильевич уверил его в непричастности Петрова к нарушениям, и после путался — при отсутствии наличия? Или при наличии отсутствия?.. Такую иной раз эти чинуши выдадут формулировочку, что ни с которого конца не ухватишься.
Дремучие сосны и замшелые ели качались и шумели под ветром, изредка доносился то будто чей вздох, то скрип. Лес прерывался, шли болотиной, увязая по щиколотку в топкой жиже, то продирались сквозь кусты. На редколесье Константин Васильевич догнал спутника, окликнул:
— Арнольд Иванович, покурим, что ли?
— Можно, — с готовностью отозвался Петров. И остановился, сбросил рюкзак. — Вы говорите, за день обернуться, — где там! Часам бы к четырем нам до места добраться.
— Так далеко?
— Километров двенадцать. Немеряных.
Они закурили. Шумел ветер, шелестела опадающая листва. Неподалеку вспорхнула птица, шорох ее крыльев заглох в чаще — и опять слышался монотонный шум ветра, прерываемый порой стоном или скрипом дряхлеющего дерева.
— С начальником партии, Арнольд Иванович, не очень ладили?
— Нет, почему же, — возразил Петров. — Больше другие с ним сцепляются. Он такой… У нас про него говорят, что все был Дураков, как на геолога выучился — стал Рудаков. Суматошный мужик.
Капитан Кокорин усмехнулся. И Петров, насупясь, притоптал окурок, вскинул рюкзак на спину — двинулись дальше.
До места они добрались около четырех часов пополудни, когда день начал переходить в сумерки. Это было небольшое каменистое плато, круто спускавшееся к реке, а с других, пологих сторон окруженное ельником и кустами. На опушке под высокой елью стоял двускатный шалаш с пожелтевшей хвоей и настланным внутри лапником, с кострищем перед входом. Петров сбросил рюкзак, поставил ружье и широким гостеприимным жестом предложил спутнику располагаться. Тот оглядел шалаш и окружающее пространство, спросил:
— Здесь вы, значит, встретились? И ночевали?
— Здесь, ага, — ответил Петров, отводя глаза. Отстегнул от рюкзака спиннинг, огляделся торопливо. — Отдыхайте. А я на речку, пока не стемнело, — авось на уху поймаю.
— Хорошо, — согласился капитан Кокорин. — А где здесь Улитин движок держал?
