Дело было после какого-то субботника. А после субботника все нормальные люди знают, что надо делать. Мы тоже знали. А что? Имеем право. Окна вымыты, мусор вынесен, полы надраены. Этот парень (его Виктором звали) заманил несколько наших в свой кабинет. Я тоже за каким-то чертом там оказался. И вот Виктор жестом факира открывает свой сейф, а там на полочке, немного потеснив всю имеющуюся в нем макулатуру, стоят две поллитровочки. Одна-то сразу узнаваемая, а вторая, присмотрелись, лимонад. Ничего необычного.
Мы сразу оживились, но он жестом показывает: не торопитесь. Наливает в граненый стакан водки на два пальца, а сверху еще на два – лимонада. Накрывает все это дело широкой своей ладонью – и хлоп донышком о колено. А он, чтоб понятно было, сидит в это время на своем рабочем месте. В стакане все фырчит и пенится. И вот эта амброзия местного разлива стремительно перемещается внутрь Виктора. И я вижу – да что там морские офицеры! – экспресс-метод нашего Кулибина не за пару минут, а почти мгновенно приводит экспериментатора в нужное состояние, после которого лучше бы больше ни капли. Вот вам и эмпиризм. А ведь ни у какого Клиричева парень не обучался и в «Зеленой аптеке» никогда не был.
Однако я замечтался. Капитана дальнего плавания мы с хвоста скинули, с домашними переговорили, кому надо было, можно и об учебе подумать. Сегодня у нас первые два часа – теория государства и права. Скучнейшая наука, надо сказать. И вот на нее-то набивается целая аудитория битком, даже, поговаривают, с других институтов студенты забегают. А все почему? Потому что лекцию будет читать профессор, доктор юридических наук, фронтовик и вообще легендарная личность Бельсон Яков Михайлович.
Вот он заходит, переваливаясь на своих протезах, тучный и обманчиво неуклюжий, просит ребят покрепче, чтобы помогли ему устроиться на столе кафедры, и… Время перестает существовать. Пожалуй, и в дальнейшей своей жизни я видел немногих, кто умел так держать аудиторию. Мы все были тихонько влюблены в него и сдавать теорию государства и права плохо считали неприличным.
Вдобавок у вологодских было почетное и весьма доверительное послушание – мы помогали Якову Михайловичу на даче. Не знаю, кто первый из наших земляков удостоился подобного доверия, но такая традиция существовала уже много лет. Мы копали, чистили, красили, убирали мусор. Кроме вологодских профессор такой чести не оказывал никому (а может, мы этого просто не знали). Каждый, конечно, тайно надеялся, что такое подвижничество зачтется ему на экзамене. И совершенно зря, между прочим. А мне такая поблажка казалась бы даже обидной.
Вот тогда я впервые и увидел настоящую профессорскую дачу. Она находилась в живописном месте Лисьего Носа на берегу Финского залива. Это была именно дача с хорошим домом, вековыми соснами, с цветочными клумбами и умышленно подзапущенным садом, а не жалкие фазенды с сараюшками и грядками в районе реки Ягорбы, которые жители Череповца тоже гордо называли дачами.
После трудов праведных мы пили чай на веранде. Именно тогда мы и узнали, что свои ноги Яков Михайлович оставил на войне, сразу обе, а еще что он является сторонником вступления Советского Союза в Интерпол и много чего знает на эту тему. Подержали в руках многие его книги не только по научной тематике, но и на «дефицитные» в то время темы – о полиции капиталистических государств, например. Одну такую под названием «Полиция „свободного“ общества» издательства «Юридическая литература», скромную, черно-белую, в мягком переплете, мне потом удастся достать какими-то невероятными путями, и я буду очень гордиться ее наличием в своей библиотеке.
В родной город мы возвратились «без потерь», за что получили мимолетную и до обидного формальную похвалу начальства, а также кровожадные взгляды коллег и плохо скрываемую корыстную радость. Все объяснялось проще простого: городскую милицию накрыла беда под названием «комплексная инспекторская проверка МВД». Была она плановая, но от этого не менее неожиданная. Такой вот парадокс.
Ситуацию на пальцах объяснил мне Джексон, также поутративший привычную невозмутимость и философский взгляд на происходящее.
– А-а, новенький! – тускло порадовался Митрофанов, когда я зашел к нему в кабинет, и глаза его нездорово блеснули. – Это хорошо, что ты пришел, новенький. Теперь мы тебе много материальчиков нагрузим, новенький ты наш, свеженький.
Какие-то краснюковские интонации послышались мне в этой странной тираде.
– Представляешь, Леха, что делают, гады? Взяли в травме список обращавшихся к ним за последние полгода. Сверили с нашими учетами, нашли расхождения. И сразу: «Па-а-чему вот такой-то и такой-то у вас не зафиксированы?» Всю кровь из дежурки выпили. Но это еще ладно, тут можно отвертеться: не сообщили, мол. Так они навыписывали повесток штук сто, не меньше, этим травмированным, и нас же заставили их, повестки то есть, разносить. Ага, петлю на шею надеть и самим затянуть. Как же, ищи дураков!
Джексон похрустел пальцами и продолжил:
