Не спорить же с человеком, когда он хочет доброе дело сделать. Согласился на свою голову. Опыт вождения таких мотоциклов в моей жизни был. Но когда руль не в твоих руках, ощущения совсем другие. Поначалу мне было сильно не по себе – и от выбивающего слезы из глаз встречного потока воздуха, и от лихости прохождения ухабов. Когда под колясочным колесом намечалась какая-нибудь дорожная яма, водитель и не думал объезжать ее или сбавлять скорость. Он просто легким движением руля и тела поднимал коляску в воздух, и она пролетала препятствие, не касаясь земли. У нашего пассажира было такое лицо, будто он решил, что мы сговорились его не довезти, куда хотели.
А вот с помещением в бродяжник чуть не случился облом. Дежурный наотрез отказался принимать доставленного.
– Какой же он бродяга? – в десятый раз переспрашивал он, указывая на недостаточную, по его мнению, неопрятность злодея, который тут же начал расшатывать наши с участковым доводы: дескать, у него и адрес есть в Ленинграде, можете проверить.
– А вот этот, – он кивком головы, за неимением других возможностей, указал на меня, – мой паспорт уничтожил, в очко спустил. Это у них «Белая гвоздика» называется.
Зря он так. Про паспорт вкупе с какой-то белой гвоздикой дежурный не поверил.
– А ты, парень, не того, не ку-ку? – спросил он с надеждой.
«Роберт» все-таки не был прожженным преступником. Другой бы сразу подхватил идею дежурного насчет «ку-ку»: психов-то сюда помещать нельзя. А этот даже обиделся:
– Какой я вам «ку-ку»?! Нечего советского гражданина оскорблять!
– Только вот этот советский гражданин, – наконец встрял я в разговор, – уже четыре месяца в Череповце ошивается без дела и известен некоторым гражданам под разными именами. У меня и свидетели имеются. Где ты живешь в Череповце? Под каким именем? Где прописка? – наехал я на нашего клиента.
А тот враз и не сообразил, что же ответить в таком случае.
И дежурный смилостивился:
– Ладно, уговорили. Но только до понедельника. Если в понедельник его личность будет установлена, выгоним.
Я мигнул участковому: смекай, парень. И у тебя, значит, тоже времени до понедельника. Тот кивнул: понятно.
Ну вот и все! Можно и выдохнуть. Да еще и отоспаться по-настоящему.
В понедельник я потихоньку признался дяде Коле, что «маленечко стрельнул» тут в выходные и нуждаюсь в патрончике. Шеф без задержек объяснил мне, кто я есть, и смилостивился, только когда узнал, что вредных последствий не наступило, а есть последствия очень даже полезные: кража на Некрасова, дом семнадцать, раскрыта, и злодей сидит как миленький в бродяжнике, а вот и его повинная. В этом месте дядя Коля подобрел и отпустил меня со словами, что если сегодня до вечера моя стрельба нигде не всплывет, то там что-нибудь и придумаем.
А днем ко мне с жалобами на жизнь зашел участковый, которому оказался отписан материал по Некрасова. Попробовал он передать материал в следствие, но там прочитали повинку нашего злодея и подняли участкового на смех: какая же здесь кража, если дело любовное и материального ущерба нет?
Вот так у нас всегда. Пока преступник не найден – это «глухарь», он висит и статистику портит. А как только сыщики, стоптав ноги до… ну вы сами понимаете, найдут вора, так сразу – нет судебной перспективы, пусть катится куда хочет. Я утешил участкового, как мог, и отправил его делать отказной материал.
У себя в кабинете уже при настоящей ультрафиолетовой лампе я тщательно рассмотрел схему на иконе и перерисовал ее себе в блокнотик. На всякий случай. Вполне себе рабочая схемка получилась. Эх, смартфон бы сюда с хорошей камерой! Да я уже почти и забыл, что это такое.
Теперь надо было передать икону по принадлежности, пускай разбираются краеведы. Они ребята въедливые, из подобных скучных вещей порой могут такие интересные знания, а то и артефакты добывать, что только диву даешься.
Однако скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Улучив свободную минутку, я притащил икону в краеведческий музей. Наверное, будь у меня натура более авантюрная да испытывай я желание разбогатеть, отправился бы отыскивать сокровища сам. Но человек я насквозь советский и в роли «черного археолога» себя не представляю. Эту породу людей я терпеть не могу. Особенно тех уродов, которые копаются на местах сражений, разыскивая оружие и гитлеровские цацки, а кости погибших просто-напросто отбрасывают в сторону.
Представившись, что я «из органов», без труда получил аудиенцию у директора Татьяны Ивановны. Была она, по всей видимости, женщиной многоопытной и весьма деликатной, поскольку скепсис в ее глазах во время моего рассказа просматривался только едва уловимо. Наслушалась она, наверное, за свою жизнь разных историй восторженных чудаков, возмечтавших совершить открытие века. Где теперь эти чудаки и эти истории?
Когда я завершил свой рассказ, она улыбнулась и очень мягко начала:
