Видимо, не первый раз она задает этот вопрос, спорит с кем-то. Может, сама с собой. Будь я Алексеем Воронцовым номер один, я бы, наверное, так и сказал: не к лицу советскому человеку религиозным дурманом себя охмурять. Но Воронцов номер два был уже не тот безбожник и радикал, поэтому я просто пожал плечами: мол, это к нашему делу не относится.
И вот вынесла Валентина эту икону и говорит, что других-то у нее и нету, а сама смотрит, что будет. Так этот «музейщик» икону схватил, и так и сяк крутит, обнюхивает, под разными углами рассматривает, только что на зуб не пробует, а оборотную сторону даже скоблить пытается. Не утерпела Валентина, говорит невинно этому липовому музейщику, что, мол, забыла сразу-то сказать, что это не Николай Чудотворец, а Пантелеймон-целитель. Рассердился он тогда, но старается держать себя в рамках, хоть и плохо у него это выходит. И заявляет вдруг, что ему достоверно известно, что нужная икона у нее, и сказала ему об этом ее племянница Аэлита.
Тут Валентина не на шутку перепугалась, потому что поняла и о какой иконе идет речь, и что все тут не так просто, и что ничего такого Аэлита сказать этому «музейщику» не могла, потому что и сама ничего не знала. Тогда наспех придумала она такую историю, что было у нее раньше еще несколько икон, только она их раздала по людям. Она, дескать, постарается их вернуть, раз уж такое музейное дело важное, но на это время потребуется, раньше пятницы никак не получится. А сама решила вызвать на это время участкового да Аэлите позвонить, чтобы приехала.
«Музейщик» вроде как обрадовался, сказал, что раз так, то он в пятницу приедет снова. На том и расстались.
Раньше времени волновать племянницу не стала, сходила в пятницу утром в Яганово, позвонила ей на работу из сельсоветской конторы. А участкового на месте не оказалось. Не сообразила, что они больше по вечерам, чем по утрам работают. Оставила ему на опорном записку в ящике на дверях, специально для такого дела приспособленном, только он, получается, ее не увидел, а почему – кто знает?
А «музейщик» в пятницу заявился, тоже ближе к вечеру. Только ни Аэлиты, ни участкового, ни, понятное дело, икон. Гость рассердился, про все приличия забыл, кричит: «Водишь меня за нос, старая! Знаю, что у тебя икона, и досталась она тебе от братца твоего, Льва Никодимовича, а к нему попала обманным путем, и ее надо вернуть законному владельцу». А законный владелец будто бы он и есть. Вот оно как вышло, и никакие музеи тут ни при чем, оказывается.
А «музейщик» совсем распоясался, связал ее и давай по щекам хлестать. За ноги, говорит, подвешу, но все равно скажешь, где икона. И вроде как слюна на губах кипит, и не в себе он. Страшно стало. А тут как раз мы с Аэлитой. В самое время!
Я тетушку внимательно слушал, не перебивая, хотя буквально на кончике языка висел вопрос: что же это за икона такая, из-за которой весь сыр-бор разгорелся? Но спрашивать не потребовалось. Валентина Никодимовна сама перешла к этому вопросу.
– Когда стало понятно, что музейщик-то и не музейщик вовсе и что интерес к определенной иконе у него совсем не научный, вспомнилась мне одна история. До войны еще дело было, да и задолго. Точнее вот только не помню. Мы тогда в Ленинграде жили, и я, и братец мой Лев Никодимович, только ему много по разным районам мотаться приходилось, даже личную жизнь устроить было некогда, долго холостяковал он. Вот как-то был у меня в гостях, заскочил на маленько, только и успели чайку попить. А уходить собрался и протягивает мне сверток вроде книги размером. Ты, говорит, себе эту штуку оставь, а то не годится красному командиру икону-то при себе держать.
Тетушка вздохнула, уплыла куда-то мыслями на минутку. Я не подгонял.
– Развернула я сверток, а там действительно икона. Лева-то всю жизнь безбожником был, а тут такое… А он видит мое недоумение и говорит, что и сам бы давно выбросил, да один случай не позволяет. Еще в гражданскую усмиряли они какой-то мятеж где-то в этих краях. Тяжело тогда пришлось, и бойцов много потеряли, да еще и комиссар у него сбежал куда-то, людей бросил. Лева уж думал, что и не выберется живым из той переделки. Но как-то странным образом все вдруг устроилось. А когда он в спокойном месте сидор свой открыл, смотрит, а там поверх других вещей икона лежит. Вот эта – и на мои руки показывает. И смущенно так говорит: «Ведь знал, что не могло быть у меня никаких икон в мешке. Откуда взялась – в толк не возьму. Вот и думаю: может, это она меня от смерти уберегла?»
Валентина Никодимовна опять замолчала. Теперь надолго.
– Вот с тех пор икона-то у меня и осталась. Уж не знаю, есть ли от нее какой прок. Но вот мы с Элей живы, хоть счастья-то большого и не видели. А Лева, да и невестка моя сгинули в войну. Вот так-то.
Разбередил я старушкино сердце, оставить бы ее в покое уже, но нужно дело делать.
– И где же эта икона?
– Так сейчас я! – засобиралась старушка. – Отойти-то можно ведь?
– Можно, можно, – успокоил я ее.
