– Тогда до десяти с конфискацией, – не стал жалеть я его. – Но тут многое зависит от тебя. Поведешь себя правильно – можешь рассчитывать на минимум.
Не мне, конечно, решать за суд и прогнозировать строгость приговора или, наоборот, его мягкость. Но я вправе предположить, что тете Вале на суде уже будет его жалко, характеристики могут оказаться весьма положительными, уж очень он на опасного грабителя не тянет, а если еще адвокат постарается организовать ходатайство с места работы о готовности коллектива взять оступившегося работника на поруки, так и это зачтется. Или быть ему здесь же, в Череповце на стройках народного хозяйства, например. А потом, чем черт не шутит, возьмет в жены Аэлиту Львовну (обещал же в своей повинке-то), и заживут они мирно и счастливо…
Что-то мне собственная фантазия сильно не понравилась. Поживем – увидим. А пока ближе к телу, то есть к делу.
– Слушай, Роберт, – начал я, – мне твоим делом заниматься не придется. В этом смысле ты мне совершенно не интересен, и пришел я сегодня к тебе совершенно с другими делами. А начну я вот с чего. Сидишь ты теперь здесь и ломаешь голову: как же это все произошло именно с тобой? Ведь так все хорошо просчитал. И все бы получилось и выглядело бы не более чем детская шалость. Письма там из газетных буковок и все такое – чистый Конан Дойл. И вдруг тюрьма. Да как же так?
«Роберт», до настоящего момента сидевший с глазами в пол – чтобы скрыть слезы, что ли? – впервые с интересом посмотрел на меня.
А я продолжил:
– И у меня есть вопросы, на которые я хочу получить ответ. Сразу скажу: на твое пребывание здесь этот разговор не повлияет никак. А вот на то, как ты будешь сидеть – ломать голову над происшедшим до посинения или, благодаря мне, сможешь разобраться, что к чему, – повлияет. Посему предлагаю: расскажи мне всю эту свою историю от начала до конца. Я ее даже записывать не буду, это не допрос. Со своей стороны обещаю кое-что рассказать тебе, чтобы ты не терялся в догадках. Это ведь изматывает бессонными ночами, не так ли? Для начала скажу: клад все-таки был, и нашли мы его благодаря тебе.
«Роберт» встрепенулся на своем стуле, видимо собираясь привстать и убить меня, невзирая на последствия. Однако потом передумал и остался сидеть. Стало его жалко. Я вытащил из кармана несколько фотографий и небрежно бросил на стол перед ним.
– Полюбуйся!
Это были мои фотографии с нашей поисковой операции: место обнаружения, вскрытый сундук, полуистлевшие бумажки, ребята-поисковики и Аэлита рядом. Пришлось попросить криминалистов быстренько отпечатать нужные фото.
Арестант перебирал карточки и даже, кажется, не особо их рассматривал. Но на мою реплику о том, что в сундучке больше ничего не было – ни золота, ни бриллиантов, – странно исказился лицом: вот-вот истерически расхохочется. Но нет, удержался. Сказал только:
– Липа!
Ну вот! Не хватало еще тратить энергию на то, чтобы убеждать этого дурака. Но пришлось. Правда, недолго.
– Ты, несчастный, разуй глаза! – начал я. – Аэлиту видишь? Ты ее все-таки немного знаешь, хоть и неправильно просчитал. Можешь себе представить, чтобы она участвовала в какой-нибудь инсценировке?
«Роберт» посидел немного в раздумьях, потом глухо произнес:
– Ладно. Спрашивайте.
– А ты давай с самого начала: откуда про клад узнал, про икону и так далее помаленьку.
– В семьдесят пятом году дед объявился, – глухо начал Роберт. – Ну как объявился? Нагрянул к нам в коммуналку, где мы жили в Ленинграде: отец, мать да я. И как нашел нас, до сих пор не знаю. Вечером звонок в дверь. А мы с отцом вдвоем дома были, мать в ночную смену на работе. Открываю дверь – на площадке старик стоит дремучий. Именно таким он мне тогда показался. «Мне, – говорит, – Леонов Николай Петрович нужен. Дома ли?» – «Дома, – говорю, – проходите». И веду его в нашу комнатенку.
Старик заходит, осматривается и так говорит моему родителю: «Ну, здравствуй, сынок! Я как есть твой отец Сапожников Петр Степанович. Не ждал небось?»
А у меня будто отключение мозга случилось: почему отец, почему Сапожников? Я всю жизнь считал, что мой дед по отцу, Леонов Петр Степанович, пропал без вести на войне. И батя стоит, как лом проглотил, ничего сказать не может. Потом собирается с духом и говорит тускло так: «Здравствуй, папа». Но не подходит и руки не подает.
В этом месте «Роберт» посмотрел на меня, как бы спрашивая: продолжать? Я утвердительно кивнул головой.
Тогда он робко попросил:
– Покурить бы.
Какой сыщик ходит в СИЗО без табачка, даже если сам не курит? Я достал из кармана пачку «Пальмы».
– Забирай. Дарю.
«Роберт» прикурил сигарету, жадно затянулся и продолжил:
– Пока я соображал, что к чему, отец меня быстро спровадил из дома: дескать, им есть о чем поговорить без свидетелей. Ну что, вижу: дело серьезное. Не будешь ведь кочевряжиться: никуда не пойду. Ушел, мотался где-то по улицам, и никак в толк взять не получалось, что это за фокус такой.
