А когда пришел домой, они в комнате за столом сидели. На столе бутылка водки, стаканы граненые, отец из таких и не пил никогда, закуска какая-то. Старик хотел было за стол меня позвать, а отец ему: нет, пусть за свой шкаф забирается и дрыхнет. У нас комната длинная, как пенал. Стол у окна стоит, а мой закуток в другом конце шкафом отгорожен. Опять решил, что мешать не буду, прилег. Ушки навострил: может, что интересное услышу? Но они только «бу-бу-бу», ничего не понять. Я вроде как и задремал даже.
А они, видно, хорошенько добавили, потому что бдительность потеряли, заговорили громче и меня разбудили. И слышу я, как старик говорит: «Икону ту Николая Угодника я, получается, по ошибке в мешок командиру своему Льву Епанчину сунул, дело прошлое. Во-от. Сам Епанчин и подтвердил это, когда мы случайно встретились однажды. Теперь-то его в живых давно нету, с войны еще. Офицерик, что казной восставших заведовал, тоже никому ничего не скажет давно уже. Да-а, давно, с того самого времени. Так что тебе и карты в руки».
Отец спрашивает: «А что же ты сам-то? Ты ведь и без всякой схемы место найдешь, раз сам закапывал сундучок-то». Дед ему отвечает: «Стар я уже для таких приключений. Да и не надо мне ничего. До тридцать четвертого года как-то не до того все было. Жизнь все чем-то другим заставляла заниматься. А потом двадцать два годика от звонка до звонка на Колыме… Там тоже как-то о сокровищах не думалось – живу бы остаться».
«Роберт» потянулся за очередной сигаретой. Его теперь и уговаривать не надо было – все шлюзы распахнулись настежь (интересно, умеют шлюзы распахиваться настежь или нет?). Так случается в жизни, что самые сокровенные истории открываются порой не сугубо доверенным людям, а сотрудникам милиции, или врачам, или попутчикам в поезде. И вовсе не в силу их психологических талантов, а потому что больше некому и в себе держать стало невмочь.
Я отодвинул пачку сигарет на другой конец стола. Если и дальше дело так пойдет, я до финала рассказа вполне запросто могу не дожить.
«Роберт» понял меня без слов и продолжил свой рассказ:
– Много всякого я в ту ночь наслушался, пока не уснул. Старик все сетовал: почему отец его не искал, не писал, почему фамилия другая? А отец ему: «А ты знаешь, каково жить сыном врага народа?» Все шикали друг на друга – потише, мол, а то Лешка проснется, – только все без толку. Так вот и разговаривали да стаканами звенели, пока, видно, сами за столом не уснули. Да и я вырубился.
Утром проснулся – в комнате никого. Мать еще с работы не пришла, отца со стариком нету. Следы ночных злоупотреблений со стола убраны кое-как. Вечером после работы, когда с отцом вдвоем остались (матери опять в ночную надо было), я пристал к нему, как говорят, с ножом к горлу: «Давай, выкладывай: что это за приключение?»
И вот что оказалось.
Действительно, это мой дед. И действительно, его фамилия – Сапожников. И отец был Сапожников поначалу, пока некоторые события не случились. Дед в тридцатые годы в ОГПУ, а потом в НКВД Ленинградской области служил. Его в декабре тридцать четвертого арестовали, после того как Кирова убили, и больше о нем ни слуху ни духу. Жив ли, нет ли – неизвестно. Только оказалось, что он все-таки жив остался. Отсидел сколько-то там, потом вышел, а потом снова сел. Дело там у него какое-то туманное, сложное. В общем, в пятьдесят шестом году совсем вышел, а к тому времени он уже в Магадане на вольном поселении был и в Ленинград решил не возвращаться. А какой смысл возвращаться? У него работа на золотых приисках была неплохая, семья новая. Да и побаивался в Ленинград ехать: вдруг снова посадят? Но как состарился, решил-таки сына поискать.
В этом месте своего рассказа «Роберт» криво усмехнулся:
– Поискать сына ему, видите ли, захотелось! Я тут отца «на пушку» взял, говорю: «Слышал весь ваш ночной пьяный разговор. Давай выкладывай все про клад и схему показывай, которую вы ночью рисовали да обсуждали». Батя сначала отнекивался, но потом сдался. Я, говорит, тебе расскажу, раз уж ты что-то там слышал ночью, чтобы дальше не мучился всякими дурными мыслями. И рассказал.
В восемнадцатом году дед, лет двадцать ему тогда было, в Череповецком уезде восстание крестьян подавлял. На ликвидацию восстания из Петрограда бронепоезд направили, а в него сводный отряд красноармейцев из рабочих Нарвской заставы погрузили. Командиром назначили Левку Епанчина, а деда в комиссары определили. Ну и что, что молодой, революция молодых любит. А дед активный был, всегда на виду. И в командиры определили не его, а Епанчина только потому, что он сам из тех мест родом, все там знает.
