Испуганный смешок застрял где-то в горле наместника.
Дверца кареты со щелчком открылась; слуга почтительно развернул складную лесенку. Значит, они уже перед кованой оградой и воротами в резиденцию. Наместник был настолько захвачен Тэской, что как-то забыл об этом.
— Добро пожаловать домой, господин наместник! — скороговоркой выдал слуга. — Да хранят Вас боги!
— А за нами интересно наблюдать? — наместник пропустил приветствие мимо ушей. Надо выходить, но ведь на людях он не вытянет из оборотня ни слова… — За ти'аргцами?
Хмыканье Тэски повторилось — на этот раз более протяжное, с мурчащим переливом в конце. Явно забавляясь, он выскользнул из кареты первым. Слуга застыл с протянутой рукой и открытым ртом: мимо него только что пронеслось нечто чёрное, мягкое и бесшумное.
— Интересно, но в меньшей степени. Ничего нового.
— Г-господин наместник, для Вас срочное послание из замка Кинбралан, — слуга нервно сглотнул. — Просили передать, как только Вы приедете.
— От моего осведомителя? — слуга кивнул. Наместник тяжело, отдуваясь, вылез наружу и попытался настроиться на рабочий лад. Тщетно: Тэска в длинном плаще стоял перед ним — и мёл бы пятнистым хвостом по обсыпанной гравием дорожке, если бы хвост был виден сейчас. — Письмо — на столе в кабинете? — новый кивок. — Спасибо, сейчас я пойду туда, — он посмотрел на оборотня. — А затем подберу тебе подходящую комнату.
— Желательно с ванной, раз уж меня ждёт такая роскошь, — отметил Тэска. Это больше походило на приказ, чем на просьбу. — И, пожалуйста, поближе к библиотеке.
Проснувшись однажды, Уна обнаружила, что в Кинбралан пришла осень. Как-то слишком резко земля в саду, в осиновой аллее под Синим Зубом и у дороги за подъёмным мостом покрылась сморщенными листьями — они тоскливо хрустели под ногами, будто постанывая в агонии. Окрестные рощицы и перелески, оказывается, уже облились багрянцем и густо-янтарной желтизной; холодный, горький от свежести ветер гонял круглые, как монеты, ладошки осин и вытянутые пальцы вязов. Надо всей этой несуразицей висело небо — такое яркое, что в полдень бывало больно смотреть на синеву.
Случилось это через несколько дней после знакомства с Шун-Ди, Лисом и дракончиком с диковинным именем — Иней. Уне всегда нравилась такая погода; раньше осенью она чувствовала себя спокойной и собранной, готовой часами бродить, читая, или просто думать о своём.
Но на этот раз всё было иначе: рядом с ней появился Иней, и новая кровь, и новое, странное предназначение.
Как-то утром, перед занятием с Индрис, Уна вслушивалась в себя, пытаясь во всём разобраться. Она встала рано, словно от чьего-то толчка — просто открыла глаза и села на кровати, без ленивого, полного слабости и истомы рассветного лежания, — и отправилась прогуляться. В обеденном зале слуги ещё даже не накрыли на завтрак, так что в запасе у неё была уйма времени.
Иней уютно угнездился у неё на плече. Уна осторожно, как научил господин Шун-Ди, кормила его полосками сушёного мяса. Пару раз мелкие зубы дракончика атаковали её пальцы, но в целом он был осторожен — и после каждой полоски довольно урчал, посверкивая серебром чешуи. Вскоре Уна совсем расслабилась и, можно сказать, привыкла: в конце концов, это мало чем отличается от кормления Мирми, одной из гончих дяди Горо или охотничьего сокола…
Воспоминания матери Инея — Шун-Ди и Лис называли её Рантаиваль — ворвались в сознание Уны, как серебристый поток с огненными прожилками, и затопили её целиком. Это чувство она могла сравнить разве что с дрожью гнева, охватившей её летом на тракте и вызвавшей шквал огня, который сделал её убийцей. Или, возможно, с необъяснимым и напряжённым, как струна, вдохновением — с верой в себя, отчего-то до обидного недостижимой в другое время, — снизошедшим на неё в тот день, когда обряд, тайком подготовленный Индрис и Гэрхо, подарил ей собственное зеркало.
Но все сравнения казались лживыми и бледными, как только она вспоминала о той смеси восторга и боли. Её подняли в воздух — на высоту, где от встречного ветра готовы разорваться лёгкие, а от сияния и белизны облаков слезятся глаза, — а потом сразу же швырнули на землю, придавив чем-то тяжёлым позвоночник…
Иней, будто подслушав мысли Уны (скорее всего, так и было), куснул её за палец. Она улыбнулась и, поколебавшись (не перекормлю ли?…), полезла в холщовую сумку за новой полоской мяса.
