Пятна земли и крови на белой рубашке Тэски отнюдь не делали его менее аристократичным.
Или менее хрупким на вид. Хрупким и завораживающим, как змеи.
Кого же — или нет, что — Велдакир привёз в свою Академию, в свой Ти'арг?…
— Оставьте нас, — негромко приказал наместник. — Уведите всех. Я хочу побеседовать с господином Тэской наедине.
Мягкая дорожная грязь хлюпала и чавкала под копытами Росинки. Уна отчаянно хотела ехать быстрее, но местный тракт, проходивший через земли лордов Тоури и Арденти, а потом — через южную часть Волчьей Пустоши, не давал позволить себе такое лихачество. До Хаэдрана, между тем, было ещё как минимум пять-шесть дней пути. Ливни, грозы и постоянно попадающиеся заторы из телег торговцев и фермеров этой осенью будто сговорились: мол, нечего глупцам-людишкам скакать галопом или крупной рысью… Пусть ведут себя, как положено: неспешно, со здравым смыслом покачиваются в седле, размышляя о вечном и погружаясь взглядом в унылые виды вокруг.
Проблема была в том, что в жизни Уны и без того накопилось слишком много размышлений о вечном.
В ушах у неё всё ещё стояли крики матери, срывающиеся на визг. «Ты не поедешь! Я не позволю тебе!..» Три дня — с утра до вечера, с редкими перерывами подлинного мастера в искусстве скандалов — мать кричала, молила и плакала, вылавливая Уну даже в самых отдалённых закоулках Кинбралана. Каким-то образом она отыскала её на чердаке с пробитым магией полом, в погребе, в каморке, где хранились мётлы и тряпки… Что уж говорить о комнате Уны, библиотеке или обеденном зале: они вообще стали неприкосновенной территорией. Уна и Индрис уже не надеялись спокойно позаниматься. Гэрхо просто веселился, как и всегда. Лис благоразумно пропадал где-то — бегал, должно быть, по полям и охотничьему лесу, с радостью и пользой проводя время; Шун-Ди же, наоборот, то и дело оказывался где-то поблизости, явно чувствуя неловкость и дурноту от избытка женского недовольства.
Уне казалось, что она или в осаде, или в поединке, где обе стороны обречены на провал. А ещё — что её травят, загоняя в угол, как ту лису в Рориглане, и стрелы с собаками совсем близко.
Только Иней мог утешить её. В янтарных глазах дракона Уна иногда замечала вполне разумное сочувствие. Ей нравилось кормить его, протирать чешую мягким лоскутком, стричь когти и видеть, как он растёт. Она проводила измерения ранним утром — чтобы подгадать время, когда мать ещё спала и не приступала к своим песнопениям. Длина позвоночника и хвоста, размер головы и вес — дракончик с каждым днём увеличивался, будто сосулька зимой. Это чуть-чуть пугало, но почему-то и радовало.
Всё остальное было безрадостным, словно погода за окнами. Погожие дни остались позади.
Её мать не слышала разумных аргументов и больше не принимала молчание.
Её леди-мать с упорством безграмотной жены крестьянина ненавидела всё магическое, что собралось под их крышей: Отражений, Инея, Лиса и Дар самой Уны. А Шун-Ди окатывала презрением — за то, что он не вставал на её сторону в спорах… И, наверное, за то, что смотрел на Лиса с почти неприличным обожанием.
«И это — купец из Минши, — шипела леди Мора, свирепо вонзая вилку в кусок курицы за обедом. — Уважаемый человек!»
Её мать не трогали ни новости, пришедшие из Меертона — об альсунгских двурах, убитых «коронниками», — ни то, что в замок когда угодно могли нагрянуть люди наместника, обвиняя их семью в связи с ними. Леди Мора в присутствии Уны сожгла ещё несколько писем от родов Элготи, Дангори и Лейн; они обе знали, что наследники и молодые рыцари из этих семей водились с несчастным Риартом.
«Только через мой труп ты станешь общаться с этими скотами, с предателями своего короля! Поняла?! Через мой посиневший труп!»
Услышав это, Гэрхо хрюкнул от смеха и шепнул Уне, что леди Мора уже и сейчас предостаточно посинела от злости. Но ей было ничуть не смешно.
«Хватит и того, что у нас в доме дракон, полузверь и два колдуна!.. Я не дам тебе испортить свою жизнь окончательно! Ты умрёшь на этом западе, будь он трижды проклят… — мать тайком подносила вплотную к глазам кусочек луковицы, чтобы вызвать новую порцию слёз. — В каком-нибудь глухом лесу! Для того ли я растила тебя, Уна?! Для того не спала ночей над твоей колыбелью?!»
Уна отмалчивалась. Она могла бы возразить: если кто и «не спал ночей» над её колыбелью — то тётя Алисия и няня Вилла. Мать делала это нечасто, а с годами — всё более ощутимо раздражаясь.
