Мерзкое ощущение — почти как перед нападением на тракте. Или перед тем, как раскрылись доносы Бри.
Или после признания матери.
Она так задумалась об этом, что не сразу осмыслила увиденное. А когда осмыслила, поддержка лорда Ривэна действительно понадобилась…
Окна в соснах. Окна.
В ночи проступали ещё и двери — круглые и квадратные, заросшие мхом и увитые дикими цветами, — и маленькие ступеньки, ставни, какие-то столбики… Они что, живут внутри деревьев? Почему-то это обескуражило Уну сильнее, чем гигантская божья коровка, сонно ползущая впереди.
— Не нервничай так заметно, — шепнул Лис, подкравшись из темноты. Уна сердито отодвинулась от его голоса. — Боуги хорошо улавливают чужие чувства.
Может быть, он и прав — если делать выводы на основании того, что их до сих пор не убили отравленными иглами из трубочек. Пообщавшись со странными пришельцами, боуги всего-навсего вежливо пригласили их встать на плиту-портал и следовать за ними. Что случилось потом, Уна помнила смутно: стоя между Лисом и лордом Ривэном, невольно прижимаясь к костлявому плечу одного и бархатной куртке другого, она будто ненадолго провалилась в мутное, туманное нечто, где время не то чтобы не двигалось — в принципе не существовало. Она не чувствовала себя — лишь чистую магию, с жадностью голодного грызуна порвавшую плоть и мысли. Складывать себя по кусочкам, очутившись на новой, точно такой же, плите, мешал скрутивший её приступ тошноты. Зеркало и кулон полыхали; кое-кто из боуги взглянул на Уну с почти человеческим сочувствием. Один из них — вертлявый, зеленоглазый, усыпанный мелкими, как брызги, веснушками — приподнял круглую шляпу, достал из-под неё монетку и, улыбаясь, протянул ей.
Сейчас, на пути к соснам-жилищам, Уна проверила карман. Монетка, конечно, исчезла.
— Всё хорошо, Уна, — прошептал лорд Ривэн: решил, наверное, что она ёжится от страха. — Они хотят поговорить с тобой, вот и всё.
— Знаю.
— Тебе вернут Инея, как только убедятся, что он не опасен.
— Да, — скованно сказала Уна, усомнившись в последнем утверждении. Сосны уже расступились; боуги остановились у одной из них — огромной, в пять-шесть обхватов — и тихо совещались о чём-то, почти соприкасаясь зелёными шляпами и рыжими прядками волос. Из горящего окна наверху донеслось чьё-то хихиканье; ему вторили крики совы вдалеке. — Но почему их… так мало? Если здесь целое селение. Разве боуги спят по ночам?
— А ты думала, навстречу леди Тоури вышлют герольдов с трубами? — протянул Лис, бесшумно огибая сосну правее. Он когда-то успел нацепить свою глупую серьгу с чёрной бусинкой; Уне вдруг захотелось выдрать её — так, чтобы Двуликий скривился от боли. — Или расстелят под Паакьярне ковровую дорожку?… Боуги не жалуют людей с востока.
— А оборотней жалуют?
Лис раздумчиво присвистнул. Он встал поодаль от шепчущихся боуги, боком вальяжно привалившись к «нежилой» — без окон — сосне.
— Ну, больше, чем тех, кто приплывает сюда, дабы разобраться с личными проблемами.
С личными проблемами?! Он о поисках отца?
Уна задохнулась от внезапной обиды: она и не предполагала, что Лис способен так сильно её задеть — словно швырнув в лицо комок грязи. Плохо, что она так реагирует. Очень плохо.
— Напомню: я не отклонила союз с Иггитом Р'тали, — процедила она, бездумно пытаясь вырваться из хватки лорда Ривэна. — И, если это намёк на равнодушие к судьбе Ти'арга…
Лис хохотнул и ловко перебросил флейту из одной руки в другую. В золотистом свете из окошек его глаза и волосы сияли ещё упрямее, чем днём.
— И с каких же пор тебя волнует судьба Ти'арга? Смешно. Ты здесь с одной-единственной целью, и сама знаешь это. Зачем лгать, особенно если лжёшь не слишком изысканно?
Уна сжала кулак свободной руки; ногти вонзились в ладонь, и боль, как всегда, её успокоила. Огненная воронка вкручивалась в сознание, силясь добраться до зеркала — до хрупкого, податливого стекла, готового впитать мощь Дара. На этот раз её удалось удержать; но долго ли это продлится?…
Терпеть тебя не могу! — чуть поостыв, мысленно призналась Уна Лису. Призналась от всей души. Иная, менее разумная её часть попыталась было опровергнуть это утверждение — однако сегодня её лишили права голоса.
Лорд Ривэн кашлянул и произнёс спокойно, но многозначительно:
— Уважаемый менестрель, в моём родном городе, Дьерне, люди говорят: дурак не может удержать язык, вор — руку, а палач — топор. Мудро, не правда ли?
Боуги, за которым ползала апатичная божья коровка, распрощался с приятелями (один из них, ухмыляясь, стукнулся с ним лбами — видимо, так выражалась теплота дружбы), вновь подошёл к ним и заговорил. Шун-Ди, встрепенувшись, начал переводить; наблюдая за перепалкой Уны и Лиса, он явно разволновался не меньше их обоих.
— Он представился и назвал по именам своих соседей, — сказал Шун-Ди, когда боуги умолк, с лукавым прищуром глядя на него снизу вверх. Светло-зелёные, цвета весенней травы, глаза будто просвечивали миншийца насквозь. — Нас нашли Толстый Трамти, Гёрнель Поедатель Жуков, Вирнио Фокусник…
