Из-за потемневших сосен к зарослям папоротника приближались боуги. Благодаря сказкам тёти Алисии, миниатюрам в древних рукописях и собственному видению под дубом, в невзрачной гостинице, Уна примерно так их и представляла. Существа ростом по пояс ей или чуть выше, тонкокостные, большеглазые, с острыми, слегка пушистыми ушами. Цвет волос было уже не разглядеть, но Уна знала, что при свете увидит рыжину — немыслимо яркую, огненную, как и все краски на этом материке. Боуги носили, очевидно, самодельную одежду — штаны или бриджи с чулками, курточки, накидки, — но в темноте на ней горели золотые пряжки и пуговицы, вышивка, а на рукавах белели манжеты… На память Уне пришли все слухи о «дикарях с запада», распространяемые в Ти'арге лордами, которые открыто поддерживали короля Хавальда; ей стало стыдно, будто за себя.
Боуги бесшумно подошли и остановились в нескольких шагах. Один, два, три… Четверо. Над плечом одного из них завис крупный светлячок, и отражённые блики мерцали в зелёных или жёлтых, мерцающих — как у Лиса — глазах. Последнего из пришедших сопровождала большая округлая тень, вроде бы в каких-то пятнах… Присмотревшись, Уна от неожиданности вцепилась в локоть лорда Ривэна. Божья коровка. Красно-чёрная божья коровка, вполне безобидная — только размером с охотничьего пса.
Шун-Ди, выступив вперёд, произнёс что-то на незнакомом языке. Один из боуги бодро и приветливо ответил ему. У Уны вспотели ладони.
— Что он сказал?
Шун-Ди помедлил. В темноте ещё сильнее чувствовалось, как он растерян.
— Что впервые встречает волшебницу с востока, которая решилась похитить драконье дитя.
Уна глубоко вдохнула. Что ж, оттягивать поздно.
Я смогу. Смогу. Ведь правда, отец?
Мера всех вещей, — думал он, глядя на засиженный мухами труп лошади. Сгустки крови в её ранах почернели; в воздухе, влажном после дождя, висела вонь гнилого мяса. Рваные и колотые раны нанесли, скорее всего, мечом-двуручником, причём с нескольких сторон сразу. Убили, разумеется, и лошадь, и всадника.
Мера всех вещей. Эти, в общем-то, избитые слова встретились ему недавно в сочинении одного ти'аргца и почему-то зацепили. Ему нравилось, как это звучит на ти'аргском — чужом для него, но таком привычном.
Боль есть мера всех вещей, если быть точным. Так выразился философ — но удачная мысль повисла в воздухе, не получив продолжения. Люди во всём таковы: часто не доводят до конца то, за что берутся. Помогают вполсилы, грешат исподтишка, лгут с боязливой оглядкой… Ему это не казалось пороком, даже наоборот. Просто сам он не умел бросать что-либо на полпути. Иногда хотел, но ничего не получалось: игра затягивала его, страсть и жажда требовали воли, ходы сами собой просчитывались в уме.
Жизнь — это охота. Он никогда не останавливался.
Он спешился и присел рядом с разбухшей тушей, изучая следы на земле. Чёткие и крупные, они вели на север, к Старым горам. Под животом того, что прежде было лошадью, виднелся втоптанный в грязь край плаща, подбитого соболем.
Ему не нужно было сдвигать тушу, чтобы узнать: плащ альсунгский. А тело они увезли с собой, в предгорья — судя по запаху.
Зачем? Вариантов масса, на самом деле. Люди неподражаемы.
Мера всех вещей. Знание правды мешало ему полностью согласиться с философом. Боль… Суть уловлена верно, но с грубой прямолинейностью. В ти'аргском есть похоже звучащее слово — страдание. Тут уже чувствуется, так сказать, процесс переживания, его лихорадочный пульс; однако из глубины прорастает ошибка.
Любовь.
Вот что может зваться мерой всех вещей. Только она.
Он любил людей и агхов, драконов и кентавров, и тех, кто родился с таким же лукавым, двойственным духом, как у него. Он любил всех живых тварей в Обетованном, а заочно — и в Мироздании за его пределами. Любил и хотел узнать лучше, как можно лучше, обесценив покровы тайн. Эти тайны, разнообразнейшие способы лгать о себе и других, восхищали его.
Он обрёл свою дорогу, нащупал её в темноте, когда понял и принял эту жестокую любовь. Когда стал первым оборотнем-барсом, который устремился к людям лишь потому, что сам возжелал их.
Оказавшись на востоке Обетованного, на чужой и странной земле, он сначала не хотел помнить: если уж начинать что-нибудь, то лучше — пустым. Будто ничего до этого не было. Будто он ни разу не бежал по снегу в горах на севере Лэфлиенна, задыхаясь от льдистого воздуха, не преследовал на охоте хромую ламу, не складывал песен, не любил, не дрался до первой крови с Двуликими из волков… Не лежал ночами без сна, вновь и вновь задавая себе одни и те же, измотавшие нутро вопросы. Кто я, зачем здесь? Сколько ещё ликов — правдивых и ложных, прекрасных и жутких — можно во мне найти, вырастить, а потом уничтожить, втоптав их в прах? Отчего мне-человеку не стыдно за растерзанную просто так, без голода, жертву, а мне-зверю — за ложь, похоть, гордыню, не знающую границ?
Помнилось всё. У Двуликих до злорадности цепкая память.
