Какой-то миншийский философ в своём трактате, помнится, написал, что человека притягивает бездна, что ни один, даже самый разумный и осторожный, не справится с искушением в неё заглянуть. В тексте это было лишь образом, сравнением с чем-то другим, но сейчас Уна поняла и буквальный смысл; по телу прошёл озноб. Вода внизу разбивалась о камни, разлетаясь белыми пенными хлопьями, а стена отвесно спускалась к ней — пожалуй, не ниже стен Кинбралана. Чайки, метавшиеся у разных ярусов стены, с высоты казались светлыми штрихами величиной с ноготь. Чайки добирались и досюда, до верхней площадки — летали вокруг зубцов, то паря на ветру, то, будто ради забавы, неистово размахивая крыльями. Камни и вода отражали их крики. Более крупные — и, кажется, более наглые, чем чайки в Хаэдране. Одна из птиц уселась прямо на зубец, косясь на Уну блестящим тёмным глазом, и сидела не шевелясь; ветер по-свойски ерошил её перья.
Чем они кормятся здесь, ведь крепость явно пустует? Или нет?…
Уна опустила плечи и оперлась руками о стену, чтобы не упасть. Ну конечно. Он уже здесь. Ждёт, когда она первой заметит его.
Теперь она чувствовала его присутствие так же отчётливо, как стук собственного сердца. Не зеркало и не кулон русалок подсказали ей это — что-то другое, больное и жуткое, давно угнездившееся внутри.
Почему он молчит? Видимо, даёт ей возможность заговорить первой. Выходит, они оба знают друг о друге, но продолжают молчать. Что это, принципиальность? Смешное переусложнение?
Наверное, просто то, что свойственно им обоим. Уна вспомнила, как однажды Лис сказал: «Иногда Вы так туманно выражаетесь, миледи, что, окажись рядом прислужник наместника или, к примеру, короля Ингена (я, разумеется, не о присутствующих, милорд Заэру) — он бы не вынес никаких ценных сведений. Ничего бы не понял из Ваших намёков и дипломатических ухищрений».
То самое стремление увиливать и не говорить простую правду. Уна улыбнулась, не оборачиваясь.
— Ты кормишь этих чаек?
Спустя несколько ударов сердца он ответил — тот самый, нечеловечески красивый голос из её снов.
— Иногда. Но для них здесь много рыбы.
Она вздохнула, повернулась и на этот раз сразу увидела его. Лорд Альен стоял у зубцов, и ветер играл складками его чёрного плаща. Уна заставила себя не дрожать, точно жертвенная овечка, и прямо смотреть в эти синие глаза — тёмно-синие и спокойные. Море.
Странно, что здесь нет терновых шипов.
— Я выбрал место наугад, — сказал он. На поясе под плащом виднелись ножны с мечом — тоже чёрные. Зачем ему обычное оружие? — Это Чаячий Замок.
— Чаячий Замок, — повторила Уна, пытаясь поймать какое-то навязчивое воспоминание. — Я слышала это название. Может быть, в песне или легенде…
— Может быть. Раньше он был частью Обетованного.
— Раньше — до того, как ты изгнал тауриллиан?
— Не стал бы называть это изгнанием, — он улыбнулся — не взглядом, лишь уголком бледных губ. — Но в целом — да.
— То есть сейчас мы в том же мире, где они?
— И да, и нет. Это другой мир и другой Чаячий Замок. Порой миры причудливо отражают друг друга, — он помолчал, оглядывая её — медленно, но не пристально, как нечто в меру интересующее. — И не только миры.
Он что, намекает на их пресловутое сходство? В Уне вспыхнула бессильная злость; она отвернулась, прикусив губу, и с удивлением ощутила солёный привкус — до крови. Глупо.
Но неужели он имеет право упоминать их родство вот в таком насмешливом тоне — он, бросивший её ещё в чреве матери? Хотелось сказать что-нибудь едкое, возмущённое, может быть, даже повысить голос. Но она понимала, что никогда этого не сделает.
Потому что куда больше хотелось упасть на колени и целовать эти серые камни под его ногами — пусть и в следах чаячьего помёта. Она нашла его, и это важнее всех обид.
Наверное, важнее.
— Если это не мир тауриллиан, то где мы? — она указала на море; вдали просматривалась суша с громоздким силуэтом горы. — И что там?
— За заливом? — лорд Альен шагнул к ней. Он выглядел не старше тридцати — красивый и стройный, с прямой спиной и нездоровой бледностью, совсем как в её снах. — Останки этого мира. Он совсем недавно погиб, мы стоим на развалинах. Возможно, не самое лучшее место для встречи, но зато здесь нам не помешают.
Он действительно напоминал лорда Ровейна на фамильном портрете, но черты были строже и чище, без женственного изящества. Впрочем, разглядывать его было трудно: детали терялись, и она видела лишь нечто целое. Нечто сумрачно-прекрасное, двигавшееся с хищной плавностью. Обладающее невероятной, хотя и скрытой силой — и носящее в себе невероятную, хотя и скрытую боль.
Как этот человек может быть её отцом?
Не будь он им, она бы уже влюбилась — со страстью, не сравнимой с тем, что она чувствует к Лису. От этой мысли Уне стало нехорошо.
— Почему останки? Что здесь случилось?
