— Бергарот, ты здесь? — со стыдом она услышала, что голос истончился и ослаб. Неужели всё-таки страшно? Да, наверное. Но это хорошо, это почти радует. Страх — признак жизни; я боюсь — значит, я живу, значит, делаю это не просто так… Правда? — Бергарот?… Прости, что тревожу тебя. Этой ночью к тебе прилетала драконица из леса? Её имя Йарлионн.
Молчание.
Стараясь перешагивать через муравьёв, Уна снова двинулась вперёд. Из глубины пещеры доносилось тихое монотонное жужжание — мухи? Она начинала догадываться, но догадываться не хотелось.
— Бергарот?
Вскоре она увидела — и сразу отвела глаза. Точно от чего-то непристойного, личного, непозволительного; как в том храме, где бесстыдный резец древних тауриллиан запечатлел так много и ничего. Сразу вспомнились и Савия с Эвиартом в гостиничном саду, и Индрис с мастером Нитлотом, чью воркотню она случайно подслушала в Кинбралане.
Нет. Это хуже, гораздо хуже.
Раньше она не знала, что смерть бывает непристойнее любви.
То, что осталось от Йарлионн, лежало под роем зудящих мух — пустая, выжатая оболочка. Зелёно-золотистая чешуя — драгоценность Фариса — схлопнулась, как мешок, из которого грубо вытряхнули содержимое; шкура валялась на камнях небрежными складками. Кое-где эту шкуру протыкали кости — белые и острые, изломанные под нелепыми углами. Искажённая, поруганная красота — и в то же время такая спокойная, словно спящая после дня полезных трудов. Муравьи ползали по раскидистым крыльям, забирались в приоткрытую пасть и в глаза; Уна поняла, что её мутит, и притянула магический огонёк поближе к себе. Не смотри, не надо.
Быть наедине с мёртвым телом — оказывается, это всегда одинаково абсурдно. Абсурдно до того, что каждая секунда давит на сознание, каждый вдох кажется сделанным из железа. И неважно, кто перед тобой — человек, убитый в бою, или дракон, принесший себя в жертву.
Йарлионн тоже казалась маленькой, невинной и чистой — вопреки деятельным роям мух и муравьёв, вопреки темноте и боли. Дядя Горо и отец — лорд Дарет — выглядели так же; особенно дядя Горо. Может, всё дело в том, что его смерть Уна видела — и это оставило неисцелимую дыру в сердце?…
Боль и сейчас скручивала изнутри, мешала думать, мешала звать Бергарот. Пересилив себя, Уна открыла рот, чтобы что-то сказать, но знакомое каменное рычание перебило её:
— Здравствуй, Уна Тоури. Да, драконица была здесь, и всё, что должно было свершиться, уже свершилось. Подойди ко мне.
Уна пошла на голос. Громадное тело Бергарот пошевелилось, повергнув пещеру в дрожь; с потолка посыпалась каменная крошка. Хотелось плакать, кричать от стыда — но глаза почему-то оставались сухими, а дыхание ровным. Может, Хаос всё же был прав, когда выбрал её — так же, как когда выбрал лорда Альена?
— Мне очень жаль. Я хотела отговорить её, Бергарот… И не успела.
В темноте вспыхнули зелёные, бьющие сиянием глаза. Каменная голова с круглыми ушами, скрежеща, опустилась ближе к Уне. Мох, травинки и мелкие цветы на морде не были запятнаны кровью, как и широкие челюсти; но, может, и не должны? Может, всё было не так, как подсказывает воображение?
Впрочем, лучше бы оно вообще ничего не подсказывало. Уне всегда говорили, что её воображение слишком богато: в детстве от сказок тёти Алисии она могла хохотать до колик в животе или часами плакать — до того, конечно, как начался период подростковой угрюмой сдержанности. Такая же бурная реакция сопровождала сны или просто выдумки одинокого ребёнка — в те часы, когда она представляла себя то отважной воительницей, то волшебницей, спасающей Обетованное, то русалкой или живущей в хижине ведьмой… Тогда она ещё не знала, что как минимум половина бредовых фантазий вполне может стать реальностью. Как бы там ни было, различать зыбкую ткань слов и образов и обыденную, вялотекущую жизнь иногда было сложно.
Как и лорду Альену, пожалуй. Он бы тоже наверняка прокрутил в сознании с дюжину вариантов того, как могла умереть Йарлионн — сам растеребил бы себе душу, чтобы страдать. Нелепая неизбежность.
— Ты можешь жалеть или не жалеть, Уна Тоури, но случившееся уже не исправить. Жизнь выбрала русло и потекла по нему. Плыви по течению, против него, стой на берегу или утони — но ты не повернёшь реку вспять. Я видела много рек, так что можешь мне верить.
Много рек и много смертей… Уна вдохнула земляной запах атури, отступила от кучки муравьёв у зубчатого папоротника и покачала головой.
— Я и не стану её поворачивать. Если это единственный шанс поговорить с отцом, дай мне поговорить с ним. Что нужно сделать?
Бергарот снова пошевелилась, и своды пещеры пробрала ещё более заметная дрожь. Трава и побеги вьюна на вздутых боках медведицы заколыхались; каменные лапы, сместившись, явно погубили не один десяток муравьёв.
— Лишь прикоснуться ко мне, как и в прошлый раз. Эта магия сложна, Уна Тоури. Ты взываешь к запретным и могущественным силам. Поэтому я обязана предупредить тебя о ряде условий.
— Я принимаю все условия, — выпалила Уна. Чего ещё ждать, какое ещё безумие она должна допустить, чтобы наконец-то просто поговорить с ним?!
