В горах что-то зарокотало — кажется, мелкие камни посыпались. Просто камнепад или возится в полусне Бергарот?… Лис подошёл ещё ближе.
— Так не бывает. Выбирать должен каждый. Пока ты скорее охотник, но игра может повернуться иначе в любой момент.
— Даже не знаю, комплимент ли это в устах оборотня.
Из глаз Лиса била жгучая желтизна; у Уны ослабели колени. Она проклинала себя, но стояла неподвижно, не пытаясь отойти или свести всё в шутку, не пытаясь унять колотящееся сердце. Горы Райль нависали над ними — и никак не препятствовали событиям. Длинные пальцы легли ей на плечо; Лис наклонился и, насмешливо улыбаясь, прошептал:
— Подумай об этом на досуге.
Дыхание опаляло ей шею. Мысленно послав разум в бездну, Уна ждала поцелуя — но ощутила резкую, постыдно волнующую боль: зубы Лиса сомкнулись на её ухе.
— Что?… — выдохнула она, заливаясь краской.
Лис засмеялся и не ответил.
К пещере Бергарот Уна пришла в состоянии, которое могла бы оценить как нечто среднее между «сама не своя», «не в себе» и «вне себя от злости». Подъём в гору дался непросто — солнце начинало припекать, а сил после стычки с кентавром у неё осталось немного, — но ещё сложнее укладывалось в голове произошедшее.
Лис укусил её за ухо. Совершенный абсурд. Куда больший, чем то, что Фарис попытался её убить.
Водопад бормотал и пенился, обдавая фонтанчиками брызг; тропа то приближалась к нему, то увиливала прочь, и сапоги скользили по мелким камешкам. Серо-синеватые полукружья и пики гор высились дальше, загромождая горизонт; Уне подумалось: поживи она здесь несколько лет — и запомнила бы наизусть их рисунок. Каково это — жить одному, вдали от людей и крепостных стен, наедине с горами, лесом и кричащими коршунами? Индрис упоминала, что после обучения в Долине Отражений отец несколько лет странствовал в одиночку. Даже, кажется, жил в лесу в Волчьей Пустоши. Интересно, он страдал или ему нравилось?
А может, всё сразу? Наверное, в сердце лорда Альена счастье так плотно смешалось с болью, что он разучился их различать. Ей уже было знакомо это чувство.
Когда тропа нырнула на широкий плоский выступ, шаги Уны спугнули семейство горных коз. Те мирно щипали траву у одной из маленьких ниш-пещерок; рога перекручивались, как тугие верёвочные узлы. На рогах козлёнка был заметен красноватый отлив — местная особенность?…
Козы процокали мимо, недоверчиво косясь на неё, и Уна пошла вдоль скалы на шум водопада. Ветер был слаб, и её вряд ли могло бы сорвать с тропы, но она всё равно жалась к камню: тело подводило вопреки отсутствию страха. С Инеем было бы проще.
Не думать о сломанном крыле Инея. Не думать о Лисе. Не думать о Фарисе. Это получилось до странности легко: закрывая глаза, Уна представляла, что скоро увидит отца — и всё прочее отступало, оказываясь вдруг незначительным, почти забавным. Даже если он откажется вернуться, она хотя бы поговорит с ним — как тогда, во сне.
Возможно.
Знает ли он, что она силится до него достучаться? Гонится ли по-прежнему за счастьем-болью? Ответит ли ей, если состоится обряд?
Хаос внутри неё был спокоен — невозмутим, словно море в штиль. Уна едва ощущала его. Наверное, здесь, в разреженном молчании гор, ему мало места. Но как тогда объяснить убийство, которое уже, может быть, случилось — и которое почему-то (если не кривить душой) совсем не волнует её? Жертвоприношение ли, добровольное ли — убийство есть убийство. Забери мою жизнь, и пусть совесть твоя не знает покоя, — слова из какой-то легенды о короле Эгерваре. О нём, известнейшем ти'аргском завоевателе, создали много легенд.
Уна соскучилась по книгам.
Её совесть теперь тоже не будет знать покоя — в этом она не сомневалась. Не из-за уха и не из-за растерзанной драконицы — просто так, в целом. Не будет вовеки веков.
Она сразу узнала нужную пещеру: цветы, мох и вьющиеся побеги теперь оплетали и камни у входа — кстати, ничем не перегороженного. Изнутри пахло землёй и прелой зеленью; было тихо.
— Здравствуй, Бергарот! — остановившись, сказала Уна. Ей никто не ответил; лишь дрогнула от ветра алая головка мака на валуне. — Я пришла к тебе.
Она выждала ещё несколько секунд и, снова не получив ответа, вошла.
Душный полумрак объял её, как и в прошлый раз; как и в прошлый раз, в глубине пещеры было непроницаемо темно, где-то затравленно, второпях капала вода, а с потолка свисали каменные «сосульки». Но кое-что всё же отличалось от прошлого раза. Ступая по ковру из мха и редкой травы, Уна слышала и ощущала какое-то невнятное шевеление — будто камни пещеры роились и переползали друг в друга, распавшись на сотни частиц. Она сотворила голубоватый шар света (зеркало, пресытившееся чарами этого места, отозвалось с готовностью), взмахом руки подняла его над собой — и едва удержалась от крика.
Муравьи.
Они заполонили пещеру: маленькие блестящие тельца покрывали пол и стены, дрожали на траве, ползали по юным росткам папоротника и белым лепесткам тысячелистника. Самые смелые, шевеля усиками, вскарабкивались на сапоги Уны. Она брезгливо попятилась, стараясь не представлять, скольких из них уже раздавила.
