— Наоборот, полностью соответствует, — лорд Альен шагнул ближе к скамье, и до Шун-Ди донёсся исходящий от него запах — запах драконьего дыма, холода и (некстати) жасмина. Торгуя ароматическими маслами, Шун-Ди научился неплохо различать запахи цветов. Как странно. Может быть, это и есть запах колдовства? — Разумеется, мы свяжемся с лордом Иггитом. Я заранее пошлю ему весточку, чтобы согласовать наши планы и узнать, сколько воинов сейчас в гарнизоне Хаэдрана и в каком состоянии стены, — весточку? Он имеет в виду магию? Шун-Ди озадачился, но не посмел перебить. — Однако война в любом случае неизбежна. Мирные переговоры вызвали бы в разы больше смертей — потому что у Альсунга и воинов наместника было бы больше времени подготовиться. Они бы бросили все силы на то, чтобы отразить наш удар. При внезапной атаке у них просто не будет на это времени: сражения с участием драконов обычно быстро заканчиваются. Погибнут многие, но выживет больше людей.
— Ваша дочь слишком милосердна, милорд, — протянул Лис, искоса поглядывая на Уну. Они сидели довольно далеко друг от друга, но Шун-Ди, как всегда, ощущал потрескивающее между ними напряжение. Интересно, отец Уны тоже ощущает его?
Писк и топоток в углу повторились; теперь к ним добавилось настойчивое шуршание. Лорд Альен раздражённо дёрнул плечом, и всё смолкло. Шун-Ди хотелось верить, что крыса жива.
— Войну не начинают с милосердия. Когда ваши товарищи ставили перед собой задачу «освободить Ти'арг», они должны были понимать, что этого не добиться переговорами, — он говорил тоном, исполненным ледяного величия — тоном, с которым невозможно спорить. Голосом судьи. — Поверьте. Я видел не одну войну — в том числе с такими смертоносными орудиями и такой магией, которые трудно описать словами нашего языка. И не одну страну, где сменилась власть. Умирает один король, император, кто угодно ещё — и на его место встаёт другой, и это всегда сопровождается кровью.
— Ты говоришь так, будто в конечном счёте всё это не имеет смысла, — тихо произнесла Уна.
Взгляды отца и дочери скрестились лезвиями. У Шун-Ди заныли виски — то ли от этой немой борьбы с заранее известным победителем, то ли от магии. Дорелиец затаил дыхание. Шун-Ди думал, что лорд Альен не ответит, но он сказал:
— Не мне судить. Я не бог и даже не дух из Цитаделей Порядка и Хаоса, чтобы знать, есть в чём-то смысл или нет.
Пытливо прищурившись, Уна откинулась на спинку скамьи. В полумраке храма её лицо сияло мертвенной белизной, а черты казались слишком правильными — жёстко-мраморными, как у отца. Тонкая чёрная прядь упала на лоб — выпуклый и чистый, словно у девочки, — и Шун-Ди вспомнил, как на празднике боуги Лис оставил на этом лбу поцелуй. Вполне невинное событие — но одна мысль о нём почему-то до сих пор смущала, почти пугала Шун-Ди.
— Значит, всё-таки есть те, кто судит? Те, кто знает?
Лорд Ривэн тревожно закашлялся; благодаря эху получилось чересчур громко. Лис промокнул губы лоскутком и достал дудочку — точно собирался разрядить обстановку.
Лорд Альен долго молчал.
— У меня нет права говорить об этом.
Уна отвернулась.
— Хорошо.
Он кивнул и направился к выходу, чуть не задев Шун-Ди краем плаща; почему-то очень хотелось отдёрнуть ногу.
— Устроимся на ночлег здесь, а с рассветом двинемся дальше. Я сам призову драконов.
Шун-Ди был уверен, что не сможет уснуть в храме, но усталость всё-таки оказалась сильнее уважения к неведомым богам тауриллиан. Если, конечно, эти боги существовали — если тауриллиан, поглощённые собственным совершенством, не поклонялись сами себе, как любил шутить Лис. После ужина Шун-Ди рассеянно размышлял об этом, а ещё о лорде Альене, рабах вельможи Люв-Эйха — первых бунтарях, чьи имена были не забыты, а наоборот, возвеличены в истории Минши, — о предстоящем нападении на Ти'арг… Он перебирал чётки, но в какой-то момент заметил, что покорные бусины щёлкают уже не так равномерно, а пальцы не слушаются. Вскоре имена и названия стали путаться в мыслях; Шун-Ди вдруг обнаружил, что не помнит, откуда родом лорд Ривэн и почему он отправился вместе с ними в это путешествие. Странные образы смешивались, перетекая друг в друга, так что трудно было понять, сонливость это или бессонница: он видел то город на воде, охваченный драконьим пламенем, то каменную медведицу Бергарот с перемазанной кровью мордой, то Лиса — его издевательские поцелуи и вдохновенные укусы, даруемые то ли Уне, то ли всему миру сразу… Шун-Ди охватила слабость; тоскливо и нудно подтягивало сердце. О намерении поискать другое место для ночлега (например, один из тех опустевших дворцов-шкатулок на набережной широкого канала) уже не могло быть и речи. В итоге он скорее провалился в забытье, чем уснул — сидя, неподалёку от алтаря с облезшей позолотой, упираясь лбом в спинку скамьи впереди.
Он проснулся посреди ночи — ещё более усталый, почти больной. Проснулся оттого, что позади, в другой части храма, перешёптывались знакомые голоса.
