— Да? — немного лениво, но заинтересованно.
— Я хотела сказать Вам… тебе… наедине, но, наверное, случая не представится. Моё первое воспоминание… думаю, оно связано с тобой, — шёпот прервался: Уна ловила сбившееся дыхание. — Первое в жизни. Я гуляла с нянькой и тётей Алисией по осиновой аллее у замка… Ты помнишь её?
— Да, — глухо выдохнул он.
— И там, на снегу… Почему-то мне показалось, что ты зовёшь меня. Я не знала, кто ты, какое отношение имеешь ко мне и что вообще происходит. Но ты меня звал. В тот миг я поняла, что ты существуешь.
Шун-Ди надеялся, что притихшему лорду Ривэну неловко так же, как и ему. Лорд Альен ничего не ответил. Уна ещё постояла на пороге, а потом её шаги возобновились — и стихли где-то снаружи.
Шун-Ди понял, что совершенно не хочет слышать, о чём лорд Альен и дорелиец будут говорить без неё — да ещё и после такого признания. Невыносимо. Всё это невыносимо.
Он пошевелился, поднял голову от скамьи и негромким кашлем показал, что проснулся. О Прародитель, нужно было сразу уйти.
Ночная Лиайя тонула в серебряном свете луны. Лунные блики робко дрожали на воде каналов, и, переходя горбатые мостики, Шун-Ди каждый раз представлял, как под ними проплывают русалки. Он прогнал из сознания все лишние мысли и раздумывал только о том, как бы найти относительно целое здание и провести остаток ночи под крышей, не нарушив чьего-нибудь уединения.
Но, конечно, всё-таки нарушил его.
У очередного дома-дворца с изъеденным влажностью фасадом Шун-Ди снова услышал голоса. Уна и Лис — разумеется, вместе. Проклятье. Надо же было пойти с ней в одну сторону!.. Голоса приближались; Шун-Ди, кусая губы, отступил за угол дома. С барельефа на плитке на него таращилось какое-то пучеглазое существо.
Чуть погодя голоса смолкли, но двое не ушли. Тишину сменили звуки немой борьбы… Шун-Ди выглянул из-за угла, не смея дышать. Тень дома-дворца надёжно спрятала его, и он мог видеть то, что происходит.
Пучеглазую тварь на барельефе окружали цветочные орнаменты: то шипы, то шёлковая гладь лепестков. Странные цветы. Странные и не приручённые — но каким ещё можно вырасти, когда над тобой то и дело пролетают драконы, а к ступеням зданий вокруг тебя подкатывает вода?
Странные — совсем как Лэфлиенн. И Лис.
Лис тащил Уну или она разгневанно подталкивала его — этого Шун-Ди не понял. Да и важны ли подробности в этом полутанце-полунасилии?… Он не хотел смотреть, но и обнаружить себя не мог — уже второй раз за ночь. Просто стоял и глядел на безмолвную толкотню, на тычки и дёрганья; двое не разговаривали, сосредоточенно топча камни. До Шун-Ди доносилось напряжённое, непривычно шумное дыхание Лиса — и от этого звука он ощутил То: ужасное, грешное, томительно-тянущее, всегда заставлявшее пылать от стыда. То, что принадлежало одному Лису, то, что делало зверя охотником, а Шун-Ди — беспомощной добычей. Кроликом в клыках.
Это было непозволительно. Было выше его сил, непостижимо, как эта душная ночь и гладко-шипастые цветы на стене дома.
Это было в нём всегда.
Время остановилось. В одно из растянувшихся мгновений Лис схватил Уну за запястье — не так сильно, как мог бы, но достаточно крепко; прядь его золотых волос взметнулась и по-хозяйски, подобно удавке, устроилась у неё на плече. Задохнувшись от такой дерзости, Уна с размаху боднула Лиса в острую ключицу, а потом ещё и ногу ему отдавила… Точнее, попыталась отдавить — ибо Лис вовремя, с нечеловеческой пружинистой мягкостью, подался назад. Он извернулся и дёрнулся влево, после чего (о Прародитель, подлый приём… Шун-Ди скомкал рубаху напротив кольнувшего сердца) всё-таки положил на талию Уны узкую ладонь — правую. Уна зашипела, как разъярённая кошка, и впилась ногтями в голый локоть Лиса. В остро-угловатую косточку — ту самую. Ночь прорезала жёлтая вспышка: так полыхнули глаза Лиса, а зрачки сузились до опасных щелей. Шун-Ди знал это сужение сквозь опущенные ресницы. Признак весёлой злости.
Уна замерла.
Хотя возле неё не было Инея, казалось, что над каналом клубами стоит дым и, треща, разлетаются искры.
Шун-Ди зажал рот ладонью, чтобы не застонать от отчаяния… и от чего-то ещё, имени чему не подберёшь.
Лис наклонился, но совсем чуть-чуть. А Уна, запрокинув голову, сама приподнялась на носки и гибко потянулась ему навстречу — цепляясь за шею и путаясь в волосах, скользя вдоль худого тела, словно плющ вдоль стены. В молоке лунного света Шун-Ди ненадолго увидел её глаза — синие до черноты, широко распахнутые. Она была похожа на человека, который пришёл к обрыву, чтобы прыгнуть в воду, и прямо теперь, вот сейчас, решается сделать последний шаг.
Сердце ныло уже где-то в горле. Так вот что переживал старик-опекун, когда серел и кричал накануне смерти. Вот каково было матери, исходившей кровью от постыдной женской болезни.
Агония. Зачем, почему — неважно.
