В облике Асенковой было что-то отроческое: фигура, напоминавшая высокого худенького мальчика, и некое общее выражение. Вероятно, эта особенность способствовала невероятному успеху Асенковой в травестийных ролях. А. И. Вольф в «Хронике петербургских театров» пишет: «Асенкова в первое время своей карьеры, пока она еще не попала в бенефисный водоворот, сыграла несколько серьезных ролей, в том числе Агнесу в “Школе женщин“, но потом к счастью или к несчастью, ей удалась роль юнкера в “Мал, да удал“, и волей или неволей она принялась за роли мальчиков. Мужской костюм чрезвычайно шел к ея стройной тальи, куплеты она пела прелестно, этого довольно было для возбуждения энтузиазма партера»[311]; «Асенкова осталась первою любовницею и получила бенефис. Между прочим она поставила “Полковника старых времен“, в котором решительно всех сводила с ума в роли Юлия де Крики, родившегося офицером и получившего полк семнадцати лет от роду»[312]. В сезоне 1838/39 г. она выступала в спектакле «Пятнадцатилетний король»: «Критики хотя и кричали, что мужские роли губят артистку и что узкие панталоны суживают ее талант, но масса публики приходила в восторг и вызывала ее несчетное число раз. Пьеса выдержала 27 представлений в течение года»[313]. С этим успехом связан один из самых резких отзывов об Асенковой: М. С. Щепкин неприязненно отметил, как он выражался, «сценический гермафродитизм»[314].
Изобилие травестийных водевильных ролей при недостатке более серьезных и интересных тяготило Асенкову, но она осталась едва ли не первой в России актрисой-травести. Заменившая покойную исполнительницу А. И. Шуберт, сестра режиссера и автора водевилей Н. И. Куликова[315], также внешне походила на мальчика, как свидетельствует довольно коротко знавший ее А. В. Дружинин
Образ Асенковой как важная составляющая русского культурного сознания своеобразно отразился в творчестве ее современников. Так, известно, что Некрасов посвятил ей стихотворение «Офелия» (1840), фрагмент «Прекрасной партии» (1852), «Памяти А<сенков>ой» (1855); Н. И. Куделько аргументирует связь с этим образом стихотворения «Песня Франчески», введенного в текст повести «Певица» (1840)[317]. Она также усматривает отражение Асенковой в образе актрисы Дюмениль (водевиль «Вот что значит влюбиться в актрису!» (1841; VI: 694)). Прибавим еще одно соображение.
В 1842 г. Некрасов создает мелодраму «Материнское благословение». Будучи переделкой популярной французской пьесы, произведение Некрасова сильно отличалось от оригинала, выдержало множество постановок и имело большой успех (VI: 696–703). В анонимной рецензии «Северной пчелы» «Материнское благословение» было оценено скептически: «Эта драма, от начала до конца, исполнена самых резких противоречий и неправдоподобностей»: героиня, отвергнутая возлюбленным, «лишается рассудка»; «она в безумии своем поет песню своей родины»; «почему она (мелодрама. –
В этой «неправдоподобности» можно усматривать своеобразный «ключ» к некрасовскому произведению, учитывая, что французский оригинал в его переделке подвергся большим изменениям. Образ девушки, от трагической любви потерявшей рассудок и поющей песню, мог быть навеян образом Офелии в исполнении Асенковой. Актриса отказалась от внешних эффектов, и ее песня звучала без сопровождения оркестра, в тишине. Именно сцена безумия отражена в стихотворении Некрасова, и она же произвела наиболее яркое впечатление своей необычностью и трогательностью на театралов и на переводчика «Гамлета» – Н.А. Полевого, писавшего брату: «Асенкова удивительно мила в сценах безумия»[319]. Можно предполагать, что сильное впечатление стало толчком к последующему творческому решению молодого Некрасова[320]. Обаяние лирико-комедийного дарования и запоминающееся актерское решение трагической роли, очевидно, подтолкнули его к идее мелодрамы[321].
Сходным образом игра и личность Асенковой нашли интересное преломление в произведениях А. В. Дружинина.
О его личном знакомстве с Асенковой ничего не известно. В Дневнике и письмах Дружинина не упоминаются даже спектакли с ее участием, которые он в принципе мог видеть: писатель родился в 1824 г. и вырос в Петербурге. В монографии Н. Б. Алдониной говорится о любви и пристальном внимании Дружинина к Александрийскому театру, но исследовательница приводит факты более позднего периода, опираясь на его записи 1850-х гг.
