И в «Баюшки-баю», и в «Мцыри» образ родины – женский образ. Он задается прежде всего звучанием стиха, констатацией того, что герой (в обоих произведениях) слышит женский голос. У Лермонтова это поющий голос. В поэме «Мцыри» несколько раз возникает образ доносящейся издалека или из памяти песни, поющего близкого человека, чаще всего – женщины: «И молодых моих сестер… ⁄ Лучи их сладостных очей ⁄ И звук их песен и речей ⁄ Над колыбелию моей…» (Лермонтов. II: 410; воспоминания Мцыри об отчем доме); «Простая песня то была, ⁄ Но в мысль она мне залегла, ⁄ И мне, лишь сумрак настает, ⁄ Незримый дух ее поет» (Лермонтов. II: 414; грузинка); «Ее сребристый голосок ⁄ Мне речи странные шептал, ⁄ И пел, и снова замолкал» (Лермонтов. II: 422; рыбка). В финале поэмы герой также пред слышит пение: «И стану думать я, что друг ⁄ Иль брат <…> вполголоса поет ⁄ Он мне про милую страну… И с этой мыслью я засну» (Лермонтов. II: 424). Хотя голос друга или брата – мужской голос, этот образ слышного душе пения синонимичен образу женского пения, женской песни. И сестры, и «брат иль друг» отождествляются с голосом родины, зовом крови, которые ощущал ребенок. Голос грузинки отождествляется с тоской, свободой, желанием, переживанием жизни – эти внезапно вспыхнувшие чувства к поющей женщине, Мцыри испытывает при мысли о родине, ее обретении и потере. Голос рыбки выражает и материнское начало («Дитя мое…») (ср.: «Я никому не мог сказать ⁄ Священных слов – “отец” и “мать”»; Лермонтов. II: 408), и голос молодой женщины (сестры, возлюбленной), и голос обретенного отрадного края. В мужском пении Мцыри грезится воссоединения со своим родом и родным краем, в женском – переживание тоски, желания, когда он ощутил себя свободным, и обещание утешения.
В стихотворении Некрасова не оговаривается, что герой слышит пение, но принадлежность к жанру колыбельной провоцирует читателя домыслить, что слова матери, которые слышит поэт, поются, а не говорятся. Такое восприятие возникает еще и в силу того что Некрасов часто называл свои стихи «песнями», как и в «Баюшки-баю»: «Услышишь песенку свою». Голос, который слышит герой, – «голос матери родной», и вместе с тем это его «песенка», и это голос родины, которая обещает ему самое себя, свою память, свое счастье. Герой Некрасова слышит «поющую» родину, так же как герой Лермонтова.
Побуждение интерпретировать «Баюшки-баю» как остросоциальные стихи об ожидаемом светлом будущем заложено в самом тексте стихотворения. Сопоставительный анализ с поэмой Лермонтова выявляет многозначность некрасовского текста. Обещанное будущее ждет героя во сне, в небытии. Свобода, даруемая лишь смертью, и несвобода жизни, – эти смыслы сближают лирического героя Некрасова с героем поэмы Лермонтова[306]. К такому прочтению подводят жанровые традиции обоих произведений.
Одна из них – колыбельная. Обещанный в колыбельной счастливый завтрашний день не будет земным днем, так как условием его наступления является сон (противоположность бодрствованию), на языке метафор – смерть. В пародиях на колыбельные и перепевах этот смысл утрачивается. В колыбельной избавление от страданий, покой, прощение, любовь («Уж я держу в руке моей ⁄ Венец любви, венец прощенья») – это обещания райского блаженства – того, от которого отказывается Мцыри:
Но что мне в том! Пускай в раю,В святом, безоблачном краюМой дух найдет себе приют.Увы! за несколько минутМежду крутых и темных скал,Где я в ребячестве играл,Я б рай и вечность променял…(Лермонтов. II: 424)
Другая жанровая традиция – традиция исповеди. Поэма «Мцыри», собственно, и представляет ситуацию исповеди: к умирающему послушнику приходит монах, и умирающий говорит ему:
«Ты слушать исповедь мою ⁄ Сюда пришел, благодарю» (Лермонтов. II: 407). Ситуация исповеди переосмыслена Лермонтовым: Мцыри не признает и не нуждается ни в суде, ни в прощении («Но людям я не делал зла» (Лермонтов. II: 407), «И о прощенье не молю» (Лермонтов. II: 407)), – это не покаяние, а самораскрытие.
