Но он и не думал. Вместо того, чтобы отойти, наклонился и поцеловал то место, где бился мой пульс. Этого я уже стерпеть не смогла.
— Прекрати, — я оттолкнула его, и на этот раз он не стал удерживать. Рванула к двери, но она, зараза такая, напрочь отказалась открываться. Несколько секунд я с недоумением пялилась на нее, пока не дошло, что это все он. — Выпусти меня немедленно.
— Нет, пока мы не поговорим о нас.
— Нет, нет никаких нас. Есть ты и я, отдельно. Две отдельные составляющие. И мы никогда не будем вместе.
— Убеждай себя в этом сколько хочешь, но я знаю, ты все еще любишь меня.
Я бы хотела сказать, что он врет, убедить его в обратном, но сама себе врать еще не научилась. Да, он остался еще во мне, возможно, останется навсегда, потому что я любила его, очень любила. Одно время он для меня был всем, смыслом моего существования. И это страшно, так забывать о себе, о своих мыслях и чувствах, желаниях. Может, именно поэтому я не могла полностью впустить Диреева в свою жизнь, боялась, что и с ним лишусь себя. Раньше боялась, а теперь понимаю, что только с ним я становлюсь самой собой, а без него превращаюсь в кого-то слабого, мрачного и неприятного.
— Выпусти меня, пожалуйста.
— Ты еще не готова, — догадался он. — Но рано или поздно нам придется поговорить.
— Я знаю, — ответила я, стоя лицом к двери, и, о чудо, она открылась. Я тут же рванула из комнаты и едва не столкнулась.
О, нет, нет, нет, нет! Диреев.
Я едва не застонала от отчаяния, потому что увидела его взгляд, это ужасное разочарование в нем, и торжествующий взгляд Егора, босого, в расстегнутой рубашке. Господи, что он мог обо мне подумать?
— Это не то, что ты думаешь, — выпалила я.
— Отчего же, — ответил Егор. — Это именно то, что он думает. Да, мы были вдвоем, в моей комнате и занимались отнюдь не историей магии.
— Замолчи, — рявкнула я. А он лишь очень недобро мне улыбнулся, и продолжил. — Хочешь, я расскажу тебе, в каких позах мы это делали, хочешь, расскажу, как это было в первый раз. Она сияла, так ярко, что я не переставал смотреть, когда целовал, когда врывался, когда делал первые толчки, взрывая магию, выпуская ее наружу, наполняя комнату ее стонами и ее силой. И когда я был в ней, когда поглощал всю, без остатка, она шептала: «Я люблю тебя», раздирая спину своими маленькими ноготочками.
— А я помню другое, как проснулась и поняла, что меня использовали, как разрушили мою жизнь, как разорвали сердце на тысячи осколков, ты разорвал. А еще я помню, как резала вены, потому что не знала, как жить дальше, как жить с осознанием, что человек, которого я… так со мной поступил.
Он не выдержал моего взгляда, полного боли, обиды и слез, отступил и медленно закрыл дверь своей комнаты. Оставив меня, как всегда, совершенно разбитой. Почему он это сделал, почему попытался растоптать меня при Дирееве. Чего он добивался? Если еще большего моего унижения, то да, ему это удалось. Я не знаю, как повернуться теперь и посмотреть ему в глаза. Что я там увижу? Помимо разочарования и осуждения. Безразличие? Тогда я умру.
И все же, смахнув слезы, я взяла себя в руки и повернулась к нему, натолкнувшись на непроницаемый, суровый взгляд, и сказала:
— Ничего не было. Мы просто говорили.
— Мне все равно, — твердо и уверенно сказал он, забивая еще один огромный гвоздь в крышку гроба наших отношений. — Ты просила о встрече.
— Да, — вздохнула я, пытаясь совладать с эмоциями. — Воспоминания. Это возможно, чтобы они перестали возвращаться.
— Все так плохо?
— Я не хочу больше вспоминать. Ты можешь попросить Киру исправить это?
Он долго смотрел на меня своим непроницаемым взглядом, затем кивнул и пошел к выходу.
— Стас.
Он вздрогнул, когда я так его назвала, но это была еще одна глупая, бесполезная попытка его удержать.
— Завтра, мы попытаемся закрыть доступ. Потерпишь, одну ночь?
Не помню, как добралась до своей комнаты. Мне было так плохо, казалось, сама жизнь утекла из тела, остались только боль и одиночество. Хотелось лечь на кровать и сдохнуть, просто сдохнуть или забыться так, чтобы навсегда, чтобы не видеть больше, как он уходит. Это страшно, тяжело и больно, смотреть вот так, не в силах остановить, сказать или сделать хоть что-то, терять, зная, что не имеешь права окликнуть. Сколько раз я его подводила? Сколько раз он видел в моих глазах другого, сколько раз я делала так же больно, как мне больно сейчас? Бесконечно, вот сколько. И я не заслуживаю окликнуть его. Просто не заслуживаю.
Следующий день стал одним из самых худших в моей жизни. Если составить рейтинг самых плохих дней, то на первом месте, конечно, шло бы то утро, когда я узнала, что Егор предал меня, все остальные худшие дни почему-то были связаны с Диреевым. Но, что удивительно, самые лучшие дни тоже все были его. А наши лучшие дни с Егором навсегда остались отравленными предательством, я не могла без боли разочарования вспоминать их, а свидания с ним, я вспоминаю с улыбкой, почти все. Но этот день, да, он бы занял почетное второе место по боли, унижению и саморазрушению моей жизни.
