Но и без того в казарме полно ловушек, на которых всегда вскроется чужак. Ремни лежат не так, лозунги висят не те. На весь оркестр в солнечном Туркестане ни одного азиата — это в пехоте, у краснопогонников! «Прощание славянки» звучит по пять раз на серию, потому что других песен в группе не знают (дарю: в 87-м в любой части отлично шла «Белая армия, черный барон», да и «Не плачь, девчонку» тоже никто не отменял). Боевое оружие добывается вскрытием ящика, без росписей в гроссбухе и переписи номеров. Оркестр репетирует вместо завтрака, а потом его в неурочный час кормят по протекции майора (чем??). Идиот в младшесержантских погонах нагло рассуждает, что на гражданке за жилье и хавку пахать надо, а здесь все бесплатно.
Неслабо ж он там, поди, отъелся, в 91-м-то году. А об особом отделе авторы хоть раз слышали? И чем он занят, пока оркестр уворачивается от гнева правоверных дехкан? А слово «субординация», из которой растет управляемый армейский механизм, им знакомо?
Обуревшие войска болтают с майором врасстежку, не только крючок, но и пуговицу распустив. Старлей с автоматом стережет сон личного состава: «Люди устали». Ефрейтор полковнику: «Я не могу с вами уходить!» Младший сержант майору: «Я не поеду, мне за своими вернуться надо». Недовольный оркестр поднимает бунт на корабле — и не отжимается потом в пыли на время. Водила велит молодому продать в кишлак гранату — и прознавший про то майор не выносит ему все зубы прикладом, а велит заводить мотор, что отлично можно делать и без зубов.
Правда, авторы где-то слышали волшебное слово «приказ» и думают, что если чаще его повторять, то сброд, именуемый у них армией, начнет действовать по уставу.
Правы джавдеты: все это костюмированное стадо следует гнать с гор в места постоянного выпаса, только стрелять необязательно. И так уйдут, мыча и обмахиваясь хвостом.
Парадоксальным образом фильм смахивает на старое советское кино о военных оркестрантах, целиком посвященное развалу и драпу белых армий от конницы-будённицы. Музыканты, народ просвещенный и полуштатский, дисциплине не поддавались, шалили с репертуаром (прекрасен эпизод «Медного солнца», где оставшийся без инструментов оркестр наяривает хабанеру из «Кармен» «на губариках») и, как могли, разлагали войска в пользу весны народовластия.
Те времена ушли. Народовластие, возникшее на сопредельном юге, именуется емким армейским словом «бардак» и уже вымело к нам не только русскую диаспору, но и половину автохтонного населения. Армия не умерла, а напротив, подняла на мачту тот самый флаг, что в «Музыкантах одного полка» был сбит в пыль огнем красной артиллерии. И военным музыкантам из кино пора бы вспомнить, что они сначала военные, а потом уже музыканты и что племенным вождям надлежит разговаривать с ними тихо и с заискивающей интонацией.
Все для этого у создателей сериала было. Подходящие артисты, стиль, камера, дельное название.
Сценарий бы ко всему этому — и ключик у нас в кармане.
Труд советского военспеца в пустыне подобен миссии цивилизатора в «Трудно быть богом» — недаром Аркадий Стругацкий вышел из среды военных переводчиков.
На исходе века битва сверхдержав ушла в третий мир, моделью производства соответствующий раннему средневековью. Антагонистические колоссы с равным успехом строили там демократию и социализм, одинаково невозможные в допромышленную эру. На теоретическом обосновании химеры скачкового развития там и здесь кормились орды академических дармоедов. Расхлебывать их передовые теории приходилось людям в погонах, старательно притворявшимся людьми без погон. Русская ненависть к жаре, песку, воплям муэдзинов и замедленному маху лопастей вентилятора резонировала с американской ненавистью к жаре, джунглям, карканью попугаев и замедленному маху лопастей вентилятора. В нашем случае феодальная грызня, алчность, интрига и генетическая склонность воспитуемых народов к предательству не могли не заражать русскую колонию грызней, алчностью, интригой и склонностью к предательству (процент изменников среди генеральских и цековских детей, протырившихся в загранкомандировки, издавна волновал историков национальной разведки). «Русский перевод» стал вторым после «Бригады» смыслообразующим высказыванием российского ТВ о временах позора, сбоя ориентиров и повышенной ценности мужских законов хотя бы цехового братства.
