«Мир-дружбу-жвачку» делали те, кто был тогда моложе и с кем период потому обошелся мягче. Про 90-е, как про армию, принято вспоминать ужасы, а в голову лезет одна легкомысленная дурнина. Счет в у.е., журнал «Андрей», кино «Двойной удар» и ламбады-ваучеры-«амаретты». Песни «Мой ненаглядный, я твоя» и «Белая ночь, ослепительно белая». Теплые крыши с плавленым гудроном, теплоцентраль в две трубы, теплый дядин ПМ в пазухе «на всякий случай», концерт «Агаты Кристи» в ДК «Металлург», теплое чувство «моя девчонка» и «мы с ней ходим» — такое не у всех было в детстве, но хотелось всем и случалось рядом, в шаговой доступности. Мальчик с самым ходовым в России именем Саша рос в приличной и потому бедной семье в неприличные времена мелкооптовых рынков, пробитых ментов, терок славянских и кавказских ОПГ и слишком ранних пробоев на взрослую подляну. Делил Братство Крыши с Вованом, Женей и Илюшей, с переменным успехом отвоевывая квадраты жизненного пространства у команды Цыгана, взрослой группировки Зураба и у жизни вообще. Лицом (исполнителя Егора Губарева) Саша был вылитый Митя Соловьев, а его папу-рохлю звали Федор Иванович, как Тютчева: без отсылок к «Нежному возрасту» рассказывать о детстве 90-х уже некомильфо. Конечно, так себе, скажут, постмодернизм, мало ли в России Федор Иванычей — но фамилия у папы была Рябинин, как у Басилашвили в «Вокзале для двоих», а у дяди, лидера «афганской» бригады, — Волков, как у командира шпаны в другом гимне постсоветскому детству «14+» (это хорошо запомнилось, потому что фильм про Волкова ставил режиссер Зайцев). Волковых и Рябининых полно, а этапных картин, стоящих оглядки, всего две.
Символично, что ни словом не помянута школа. Ну да, лето, крыша, но у большинства это лето длилось круглый год. Люди, для которых порогом взрослости была не телочкина сиська, а шприц, оружие, ключи зажигания, смерть близких и долг на сумму, которая родителям и не снилась, плохо монтируются с пеналами и книжками. А сиська и у Жени есть — что тоже очень важно и тепло. И артисты эпизод с сиськой вспоминают как главное событие и барьер длинных, радостных и травматических съемок.
Авторы намеренно не берут играть промзонскую шекспировщину слишком засвеченных артистов, но Юра Борисов (атаман Волков) теперь будет известным, он драйвовый, у пионеров как фишка ляжет, а у прочих взрослых слишком ограниченное амплуа на лице. Зато к сценаристам-продюсерам Петру Волкову и Александру Белову приглядятся. Папаша, подбивший сыну глаз и виновато принесший стаканчик с мороженым к скуле прижать — это здорово. Компьютерная стрелялка на спор с пультами в вытянутых руках и привязанными блинами от штанги. Похороны усопшей дворняги возле холмиков попугая Гоши и хомячка Кирилла. Медленное укрупнение окошек панельных крольчатников. Знакомо все. Борисов играет Волкова. Губарев играет Рябинина. Пишут Белов, Иванов и Внуков, ставит Аксенов.
Россия периода межвековья.
Если после каждой серии хочется вспомнить, сколько раз по малолетке ты был слабаком и свиньей, — это, наверно, правильное кино, да? Именно такое взрослые общества считают порогом совершеннолетия. Постыдную слабину и твердый зарок: никогда, никогда, никогда больше.
Сегодня — сюжетно разрывается между жадностью и идиотизмом. Тому или другому посвящены почти все фильмы данной категории. Иногда — как в «Телохранителях» и «Звоните ДиКаприо» — тому и другому вместе.
«Чики», «Учителя» и «Толя-робот» — просто о добрых сумасшедших, которым хочется пожелать всего-всего.
Их усилиями и зреет реставрация — от саранчи обратно к пчелиному рою.
В давние времена телевидение особенно любило пьесы Джона Бойнтона Пристли. Как всякий порядочный англичанин (Агата Кристи, к примеру), он хоть и не состоял в компартии, но жучил свою элиту так, как будто не свою. В назначенный час в загородном шале собирались самые что ни на есть взбитые сливки общества, уютно шутили, незло пикировались, устало сплетничали, а после кому-то приспичивало сыграть в правду. По ходу из шкафов сыпались такие скелеты, низости, извращения и финансовые подставы, что оскал социал-дарвинизма надолго укрощал в зрителях зарождавшиеся антисоветские чувства. Поставленную на ЦТ пьесу «Опасный поворот» (а после были и «Инспектор Гул», и «Скандальное происшествие в Брикмилле») консультировал натуральный англичанин сэр Томас Боттинг, денди с марктвеновскими усами, когда-то осевший у нас на иновещании, — в аутентичности событий сомневаться не приходилось.
