Герой фильма Андрей Обнорский получил загадочную специальность военного переводчика и, как все носители загадочных специальностей, на вопросы отвечал улыбкой, в гражданском выглядел переодетым, любил блондинок за обманчивую простоту (сложности хватало своей) и спорадически напивался в хлам — отвечая на гнев начальства все той же улыбкой. Легкость в движениях массивного тела говорила о частой необходимости бегать с грузом, сигарета и закадровый голос заполняли неизбежные у молчунов паузы — этому еще Штирлиц научил. Избранная им блондинка служила в «Аэрофлоте», тоже отвечала на вопросы улыбкой и в гражданском тоже казалась переодетой. Как говаривал в бессмертной зеленой книжке лидер ливийской революции товарищ Каддафи, «мужчина — это человек. А женщина — тоже человек» — и стало быть, никакая загадочная специальность ей тоже не чужда. Штыковые, ножевые и осколочные ранения в таких обстоятельствах являются житейской прозой, а от более серьезных неприятностей берегут физподготовка и хорошее знание местных наречий.
Дремучее средневековье в книге Стругацких истребляло книжников, словно первохристиан. В «Русском переводе» оно же охотится за носителями правил, выщелкивая из рядов сахибов каждого, кому жизнь личного состава дороже восточных интриг Центрального Комитета, а бесплатная поставка вооружений не повод для небольшого личного гешефта.
Вышедший в 2007-м «Перевод» стал обидным фальстартом. Дельные сериалы еще не имели системного зрителя, позже мобилизованного сетью (качественной критики им не хватает и сейчас). Профильно мужское «кино с Владимиром Епифанцевым[32]», в последние годы оформившееся в отдельный жанр, еще не завоевало устойчивого сегмента рынка и не зондировало выход на более широкую аудиторию (в «Переводе» у Епифанцева короткая, но памятная роль — как и у будущей звезды военно-диверсионного кино Кирилла Плетнева). На их фоне главному исполнителю Никите Звереву не хватило дерзости и блатного куража, в нем слишком угадывался именно офицер, человек расчета, а не азарта, — а у таких в политике перспектив больше, чем на экране. К тому же сюжетная линия «самец-наблюдатель в условиях хаотического беспредела», впервые заявленная у нас «Братом», целиком осталась в 90-х. Общество структурировалось одновременно с телерынком, время флибустьерствующих одиночек прошло. Арабисту старлею Обнорскому настал черед двигать снова оформившуюся национальную политику на восточном фронте — для чего он себя и муштровал на первых курсах восточного факультета.
А фильм о супермене среди арабской вязи шкурных интересов местных князьков и московских бонз остался не до конца востребованной, но все же жемчужиной канувшей эпохи самоликвидации государства, службе которому посвятили себя крепкие мужчины, неловко прикидывающиеся людьми без погон.
Как-то в 90-х, позже названных лихими, автор «Маленькой Веры» Пичул сказал: «Да все нормально в стране. Дороги мостят. Дураков отстреливают. Гасят же тех, с кем невозможно договориться».
Годы спустя писатель Иванов издаст роман о том, как в России десять лет отстреливали дураков. Злых безбашенных оголтеев, с которыми хрен договоришься, потому что им весь мир должен за афганское братство и за то, что они басмачам нюх топтали, а остальные нет. А раз государство-должник померло, не прощаясь, — долг перекинули на сограждан. Лохов, терпил, чайников, кому посчастливилось вместо медной копеечки заработать две и теперь надлежит лишнюю отдать в фонд подогрева защитников Родины[33]. Сорганизовался союз ветеранов «Коминтерн», позже названный оргпреступной группировкой, который стал чужого добра наживать: отжимать у пионеров Дворец, брать под крышу бизнес, ежей душить, лягушей потрошить. Молодецкий набег на Шпальную толкучку был отъемом дольки у челноков и тех, кто в 92-м продавал с себя последнее. Так что уже к тридцатой странице накрывало стойкое желание, чтоб всех действующих лиц к концу перебили. Всех, кроме Немца, наблюдавшего махновщину подельников с бесстрастием Немца из «Брата»: смиренно, но без снисхождения.
Чуткий автор услышал волю читателя и начал зачистку. Золотое голливудское правило «Преступление не оплачивается», согласно которому грешник обязан сесть или умереть, пришло в новую Россию с поправкой на христианский закон: отъем больших денег — грех невеликий, а вот за пляски на побежденных умрут все, даже бабы.
Перенести на экран эту ветхозаветную норму режиссер Урсуляк не мог, ибо давно слывет хранителем до него сложившихся мифов. Если война — то как встарь, без перехлестов. Если евреи — то как у Бабеля, ламца-дрица с одесским выговором. Если «афганцы» — то коллективная совесть, вся из себя усатая-полосатая.
