Говоря, я принялся убирать какие-то бумаги и свой портфель с кушетки; но, когда я обернулся, они все еще стояли где стояли. Салли готова была заплакать, Чарити и Сид были полны горького сопереживания.
– О, черт, – сказала Салли. – А я надеялась…
Я обнял ее одной рукой. Наконец мы все уселись.
– Что будешь делать? – спросила Чарити.
– Не знаю. Разошлю письма куда только можно. Может быть, где-нибудь в последнюю минуту откроется вакансия. Они все усложнили тем, что так долго тянули. Где собирались кого-нибудь нанять, уже наняли.
– Но ты так много сделал! У тебя такой
Боясь, что испущу жалобное блеяние, я постарался подавить жалость к себе. Я был согласен с Чарити: со мной обошлись несправедливо. И при этом, кажется, я смутно сознавал, что ее руководящие советы Сиду были правильны. Поэзия ничего ему не даст на этой кафедре. Если он хочет получить тут прочное место, он должен делать то, чего требует система. Если бы я вел себя так, я почти наверняка получил бы еще как минимум пару лет.
– А, к дьяволу, – сказал я. – Что-нибудь да получится. Роман разойдется миллионным тиражом. Нашу антологию возьмут на вооружение в Техасе, и мы будем отправлять ее туда вагонами. Я увезу Салли на Виргинские острова, и там мы будем жить на кокосах и бананах, продавать мою писанину задорого, почти ничего не тратить и совсем ничего на себе не носить, кроме густого загара.
– Не вздумай делать ничего подобного, – сказала Чарити. – Я убеждена, что это временно. Ты слишком ценен, чтобы надолго остаться без работы, и мы слишком тебя любим, чтобы распрощаться с тобой навсегда и отпустить тебя на какой-то дикий берег.
Он сидел на нашем единственном стуле, мы трое – напротив него на кушетке. Он положил локти на колени, сплел пальцы и подался вперед. Посмотрел на Чарити ради подтверждения или поддержки, его преподавательские очки блеснули.
– Я вставлю свое слово, если услышу хоть малейшее возражение с их стороны, – сказала она.
– Значит, так, – промолвил Сид. – Вы сделаете нам огромное одолжение. Мы сейчас это обсудили за едой, нам обоим это пришло в голову одновременно. Прежде всего: у вас есть договор об аренде этой квартиры?
– Только до первого июня. Но можно продлить.
– Не надо продлевать. Потому что мы на все лето уедем в Вермонт и наш дом будет пустовать. Приглашаем вас в него переселиться.
Мы с женой переглянулись. У каждого в глазах был вопрос, но не было ответа.
– Нет никакого
– А ваш новый дом? Будете с ним продолжать?
– Не знаю, – начал было Сид, но Чарити его перебила:
–
– Чарити, – проговорил я. – Сид… – И наконец: – Салли?
– Ты там напишешь шесть рассказов и еще один роман, – сказала Чарити. – Когда в комнате станет грязно, переходи в следующую. Два месяца спустя одна чистая все равно будет оставаться.
Окинув взглядом наш подвал, я не мог не засмеяться.
– Салли лучшая хозяйка, чем кажется, а я не такой уж грязнуля, – сказал я. – Вы нас застали врасплох. Мы только-только поднялись из озера Мендота, как та таинственная волшебная рука, “покрытая парчой венецианской”[50], и немного накапали на пол.
Но как способ уменьшить серьезность минуты это не сработало. Никто не обратил на мои слова внимания.
– Вы предлагаете из дружеских побуждений, – спросила Салли, – или вам действительно нужно, чтобы в доме жили?
– Этим вопросом ты дала нам ответ, – сказал Сид. – Нет, не из дружеских побуждений. Мы сами себе оказываем большую услугу. Мы очень хотим, чтобы в доме жили. И не кто-нибудь, а вы. Поэтому известите домохозяина. А теперь – вторая часть нашего предложения. Мы уже спрашивали вас, не хотите ли провести с нами лето на Баттел-Понде. У тебя, Ларри, ввиду сложившихся обстоятельств это не получится, но почему бы тебе, Салли, не взять Ланг и не поехать с нами в Вермонт?
