– Ты не так предложил, – сказала Чарити. – Не надо было спрашивать, почему бы ей не поехать. Нет
Ну как с такими людьми быть? Я сказал:
– Вы превзошли себя, как это ни трудно. Что ты думаешь, Салли?
– Думаю, что не должна оставлять тебя одного. Ты будешь слишком много работать.
– Он так и так будет, где бы он ни был, – заметил Сид.
– Вы только представьте, как летний отдых поправит здоровье Салли, – сказала Чарити.
Они настаивали и нажимали, причем в такой момент, когда нам по идее должно было бы хотеться побыть вдвоем, самим разобраться со своими тяготами. Они хотели выразить симпатию и солидарность, облегчить удар, который нанесла нам кафедра, сделать для нас что-то в возмещение, поделиться своим богатством и удачей.
От пара в ванной волосы Салли слегка закурчавились, но нестойкий румянец уже уступил место ее обычной анемической бледности. В смущении она закрыла лицо руками и тут же их опустила.
– Ты хотела бы? – спросил я.
– Ты справишься один?
– Если бы я не мог прожить в палаццо Ланг, меня следовало бы отдать в приют для умалишенных.
– Тебе, может быть, легче будет писать без кричащего ребенка рядом – как ты думаешь? Сколько это продлится? Месяца два?
– Ну, все ясно, – сказал я Сиду и Чарити. – Она хотела бы. По-моему, это будет для нее чудесно, лучшего и выдумать нельзя. Я же удовольствуюсь жизнью в палаццо на правах простого герцога. Принимаем предложение с радостью. Но нам вряд ли когда-нибудь удастся отплатить вам за такую доброту.
–
У Чарити так расширились глаза, что белки виднелись по всей окружности радужных оболочек: одно из забавных лиц, какие она делала, когда что-то доставляло ей особое удовольствие. Она обняла Салли, потом наклонилась в другую сторону и обняла меня. Я попытался чмокнуть ее в щеку, но поцелуй вышел смазанный. Она вообще не очень-то позволяла себя целовать. В последнюю секунду поворачивалась, превращая неподвижную цель в подвижную.
– А насчет “отплатить”, – сказала она мне с упреком, – друзья
Да, получили. И еще они получили нашу пожизненную благодарность – хотя играть какую-либо роль в наших отношениях они бы ей ни за что не позволили. Есть новомодная теория из числа тех психоаналитических перекосов или полуправд, что начинают расти, как поганки, когда умственное начало заражает собою чувства. Она гласит, что мы сильней всего ненавидим тех, кто больше других для нас сделал. По этой принижающей, умаляющей человека теории, благодарность – гноящаяся рана. Да, когда благодарности требуют, это иной раз так. Но Ланги вместо того, чтобы требовать благодарности, настаивали на том, что их щедрость эгоистична; как мы могли после этого их не любить?
Мы расположились к ним с первого же знакомства. А теперь, после дня кораблекрушения, мы их полюбили – и не важно, что порой это была любовь вопреки чему-то в себе и в них. Я не мог сказать им про нее тогда. Да я и не уверен, что Салли или я были когда-либо способны на такое признание, хотя любовь должна была проявляться и без слов.
На всякий случай говорю им о ней сейчас.
Однажды утром в начале июня у меня на глазах “шевроле”-универсал Лангов вместил всю компанию: троих взрослых, двоих младенцев в корзинках на заднем сиденье и двоих беспокойных малышей в полотняных “гнездах” на среднем. Сочувствуя Сиду, приговоренному везти эти ясли два с половиной дня, я помог Чарити усесться спереди, а Салли сзади, между двумя корзинками. Ради душевного равновесия они с Чарити договорились каждый час или два меняться местами.
Только когда Салли откинулась на спинку и оказалась вне досягаемости, я осознал, что мы расстаемся первый раз с тех пор, как познакомились. Вот она сидит в полутьме, моргая и улыбаясь. Эвридика. Черт…
