Я не ощущаю удовлетворения, и не грызусь из-за досады. Мне как-то безразлично.
Что произошло с моими чувствами? Куда делась злость? Почему я настолько спокоен? Из-за того, что узнал Дрочильщика немного лучше? Что теперь он и «Андрей»? Что я как бы вникнул в его ситуацию?
Ничего подобного.
Всё, что хотел сказать Дрочильщик, Андрей сказал. Я услышал. Теперь мы можем разойтись, оставить друг друга и ту субботу в отведённом ей числе. Но я не хочу.
Я не могу отпустить Дрочильщика потому, что чувства могут проснуться. Мне надо будет их выплеснуть. Поэтому проще держать его поблизости, чтобы сразу выдать порцию злости и матов. Но… сколько они будут просыпаться? Проснутся ли? Решение нелепо.
Впериваюсь в Андрея, прищурив глаза, и разрываюсь между: можно расходиться или посидим ещё, вдруг дойду.
Но оно не шло.
Дрочильщик, изредка ёрзая и оглядываясь по сторонам, сидит мирно. Ждёт вердикта. Перед ним закрытый блокнот. Он всё сказал.
— Телефон с собой? — спрашиваю я.
— Да, — Андрей показывает его.
— Тогда будь готов ответить на мой звонок.
— Ты позвонишь?
— Не точно.
Если я захочу высказать ему, то не дам себя проигнорировать.
— Ладно, — соглашается он.
Это тоже его характер?
— Ты специально ведёшь себя покладисто со мной?
— Я… нет. Я веду себя так потому, что… думаю, что сейчас мне стоит так вести себя.
— Что?
— Я про то, что это – нормальное моё поведение. И я не делаю это специально.
Тупой характер.
— Вали, пока не наткнулся на другие мои словечки, — с щедростью говорю я, пуская в Дрочильщика последнюю стрелу.
— Хорошо, — усмехается он. — Спасибо тебе.
— Да-да.
— Пока. — Звучит странно.
Мне повезло? Человека исправил. Попался бы перец, который на мою защиту ответил потоком злости или насилия, а потом проклинал матами при встрече, и что я бы делал?
Реагировал в ответ – теми же словами и действиями. И других мыслей, кроме: «Пидор ёбаный», в голове не было бы.
Но именно эти слова, не похожие на первые, но идущие от них, изменили человека.
Я против этого. Так не должно быть. Но… изменение произошло. За эту грязь мне сказали «спасибо», тогда как я использовал её, чтобы разрушить.
В вечерней глухоте я не хочу ничего чувствовать. Но уже ощущаю вызревающее омерзение к себе.
***
Поздно возвращаюсь домой. Я не устал, но ощущение силы внутри тела испарилось.
— Ох, Вадим, с возвращением, — голос мамы звучит взволнованно.
— Привет. Что-то случилось? — Я никак не мог снять кроссовок.
— Я звонила тебе, но ты не брал трубку. Забеспокоилась, — говорит она, держа руки у груди.
Я достаю телефон. Он стоит на беззвучке. Два пропущенных от мамы.
Сегодня четверг.
— Мы хотели посидеть. Я забыл.
Выветрилось из головы.
Дрочильщик Андрей!
— Извини, — говорю я. — Уже поздно, да?
— Нет, не поздно, — с улыбкой отвечает мама. — Но ты выглядишь болезненно. Устал?
Почему она замечает?
— Немного утомился. Всё в порядке.
— Хочешь отдохнуть?
— Я бы… посидел с вами и поговорил.
— Заварить чай?
— Лучше кофе. Спасибо.
Я слушаю маму и старика, но не участвую в разговоре. От тёплого кофе я мякну и не замечаю, как засыпаю в кресле.
***
День растягивается: перемены удлиняются, уроки вмещают в себя по восемьдесят минут, Денис говорит много и будто бы бесконечно – его словоток не обрывается, раздражающая энергетика становится вязкой и густой, как и у Гоши; я не выкуриваю сигарету к концу перемены – в моём воображении она не тлеет.
— Вади-и-им, — тянет Гоша, подлизываясь, — я бы не назвал это причиной…
Я, не проговаривая в мыслях действия, достаю сигарету и протягиваю Гоше.
Он в ступоре. Ребята подхватывают его реакцию.
— Тебе поставили онкологический диагноз?
Я кидаю в Гошу сигарету, но из-за ветра она обрывает свой полёт и поддерживает иллюзию замедленного времени.
После уроков прихожу к Александру Владимировичу. Прислушиваюсь и стучусь.
— Здравствуй, Вадим. Рад тебя видеть.
— Да, я тоже, — говорю тише обычного и присаживаюсь.
Не спрашивая про чай или кофе, Александр Владимирович садится. Я смотрю на него. Он сосредоточен на мне.
— Как ты себя чувствуешь?
— Я бы сказал… озадачено.
Я думаю об этом: я – другой. Не такой, какой с родителями, с Гошей и компанией, не такой, каким был два года назад. Это другая роль. И я не знаю, для кого она предназначена.
— Чем озадачен?
— Чем? — Вчерашним днём. — Я встретил его, Андрея. Опять. И… мы поговорили.
— О чём говорили?
— О том, что он хотел мне рассказать. Когда ещё написал письмо.
— И как тебе?
— Странно, — отвечаю, не осознавая.
— Что странного?
— Ну, я не понимаю, — опираюсь на колени, — почему… почему он сказал мне «спасибо». Он сказал почему, но… я всё равно не могу понять. Я… материл его. Унизил. Публично. Написал на него в полицию. Из-за меня он официально стал «преступником». И всё равно он сказал «спасибо». Потому что это помогло ему измениться. И улыбался.
— Даже улыбался?
— Да.
— А как он улыбался?
Я вспоминаю, как он смотрел на меня, когда говорил «спасибо». Как усмехался «дряни», которой я его обозвал, и беспрекословно принимал прозвище. Как спокойно ему было со мной, несмотря на то, через что прошёл, будучи ведомым и безвольным.
— Легко. И… освобождённо?
