Верстка прибыла через две недели. В выходных данных Издатель значился как Редактор. Начальные страницы были испещрены пометками, не оставлявшими сомнений, что Издатель знакомится с содержанием книги впервые, а слабое владение русским литературным слогом (не говоря об английском) не мешает ему решительно править текст. Его недовольство Произведением постепенно нарастало и к восемьдесят второй странице достигло точки кипения: «Плохо! Хуже – не годится! Возвращаю текст для доработки». На энергичной подписи правка обрывалась.
Пометав молнии в адрес Издателя, навязавшего мне брачные узы, как оказывается, вслепую, но в конце концов признав, что сам дурак и насильно мил не будешь, я написал ему, что никаких доработок Договор не предусматривает, а предусматривает он оперативную присылку рабочей верстки, но, чего там, ладно, давайте расстанемся по-хорошему. Не получая ответа, я через неделю написал еще раз, а потом и позвонил в Издательство, где меня заверили, что письма до Издателя доходят и он мне ответит. Однако ответа не было.
Приходилось осознать свое положение беременной жены, брошенной наутро после свадьбы и обреченной выслушивать от подруг соболезнования типа «Какой подлец, мы же тебе говорили, куда ты смотрела», а также советы обратиться к юристу, каковым я последовал. Очень милая московская специалистка по авторскому праву подробно проинформировала меня о положении дел в российской юриспруденции и судиться не порекомендовала. Мне и самому это не улыбалось, и я избрал средний путь. Хотя я не догадался внести в Договор существенный, как оказалось, параграф о штрафах за паузы в переписке (в prenup Джеки и Онассиса имелся пункт о минимальной частоте соитий), зато срок присылки первой верстки задал такой, что ждать его истечения оставалось недолго. Приехав к этому времени в Москву, я попытался вступить в контакт с Издателем по почте, по телефону и через курьера, но удалось это только юристке, мгновенно получившей у него документ о расторжении Договора и отсутствии претензий.
Следующим Издателем стал еще один из породы не читающих приобретаемый продукт, чем даже бравировал, ссылаясь на известный анекдот о скрипаче («я эту музыку с детства ненавижу»). Он проявил большую изобретательность в попытках обвести богатого американца вокруг пальца, но не просчитал – ввиду незнакомства с книгой – моей легко предсказуемой реакции.
Он собрал весь синклит своих подчиненных, чтобы, надавив на меня их совокупным авторитетом, навязать выгодный лишь ему Договор.
– Неужели вы станете судиться из-за каждой опечатки? – иронизировал он.
– Ну что вы, все мы люди. Но опечатки опечаткам рознь. Представим, что вы сделаете всего одну опечатку – в моей фамилии на обложке. Скажем, букву л замените похожей. Тут я вам не завидую.
Дело было, разумеется, не в опечатках, а в том, что ушлый кидала думал, что Договор у него уже в кармане, тогда как Автор, задетый за живое его нескончаемым арапством, пришел с твердым решением вообще не уступать. Попытка публично «развести лоха» публично же провалилась – исключительно по невниманию к Автору, его тексту и лица необщему выраженью.
В общем, «Эросипед» выпустил Четвертый Издатель, от работы с которым Автор получил редкое удовольствие и которого совестно упоминать по соседству с остальными. Выход книги приближался, когда на экране компьютера в Санта-Монике я, не веря своим глазам, прочитал письмо от некоммуникабельного Второго. Обращаясь ко мне на «Уважаемый Автор!» и издевательски сочувствуя моей неудаче с Третьим, он просил вернуть ему верстку. Поскольку я приходился ему Автором не более, чем после развода оставался бы женой, я не ответил. Выждав, как когда-то я, неделю, он написал вторично: «Что же Вы учитесь у меня самому худшему – не отвечать на письма? Согласитесь, Произведение Ваше, но верстка-то моя!»
Контакты с ним я доверил юристке. Ее ответ был одновременно кратким, ибо сводился к вопросу, по какой статье Издатель намерен возбудить дело о возврате верстки, учитывая его отказ от претензий, и длинным – на многих страницах вниманию Издателя предлагались выдержки из Кодекса.
Не видя неизбежного мата в один ход, он обратился к ней с письмом, свидетельствовавшим, что и Издатели чувствовать умеют. Оказывается, речь шла не о судебном иске, а о том, чтобы Александр Константинович просто по-человечески вернул ему верстку. Она ответила, что о взыскуемом им «человеческом» законы не трактуют, и все теперь зависит от доброй воли Александра Константиновича: захочет он вернуть верстку – вернет, не захочет – не вернет.
По-видимому, на этот раз был создан текст, доступный пониманию Издателя. Во всяком случае, взывать к моим добрым чувствам он не стал. А ведь как знать, может, он и расшевелил бы их? То ли бывает между разошедшимися супругами! Я вообще-то дружу со всеми бывшими женами, и не только женами.
