В ограждении из деревянных досок оставлялось десять входов, по числу клисфеновских фил (Philochor. FGrHist. 328. F30; Schol. Aristoph. Equ. 855)[657]. Это означает, что и голосование осуществлялось по филам. В согласии с этим находится и информация о должностных лицах, руководивших проведением остракофории. По сообщению тех же Филохора и схолиаста к Аристофану, это были девять архонтов и βουλή, то есть Совет Пятисот[658]. Этот последний орган, как известно, комплектовался именно по филам и делился соответственно их числу на десять пританий. Что же касается архонтов, то, хотя их коллегия официально называлась по традиции οί έννέα άρχοντες, в действительности она состояла из десяти человек: эпонима, басилея, полемарха, шести фесмофетов и секретаря[659]. И здесь, таким образом, мы находим соответствие количеству фил. Скорее всего, каждый из членов коллегии архонтов выдвигался от какой-либо из фил, так что все они получали равное представительство. Наверняка и при остракофории дело обстояло таким образом, что за голосованием каждой филы наблюдали избранные от нее пританы и являющийся ее членом архонт. Процедура, таким образом, была построена весьма рационально; всё было сделано для того, чтобы облегчить подсчет черепков после их подачи.
Каждый из афинских граждан, входивший в ограждение в положенном ему месте, нес с собой надписанный остракон и на входе отдавал его должностным лицам или, скорее, складывал под их присмотром в общую кучу. После этого проголосовавшие граждане вплоть до конца остракофории, несомненно, должны были оставаться внутри огороженного участка[660]. Только таким образом можно было предотвратить недобросовестное поведение голосующих, а именно попытки отдельных граждан проголосовать вторично. Именно для этой цели, собственно, и было необходимо само ограждение. Кстати, можно привести в связи со сказанным лишний аргумент в пользу того, что оно представляло собой деревянную изгородь, а не натянутые канаты. Канаты никак не могли бы помешать «просачиванию» граждан вовне огороженного участка: через них можно было элементарно перепрыгнуть, под ними можно было пролезть, согнувшись, и уж, конечно, вряд ли кто-то смог бы схватить за руку обманщика в вышеупомянутых условиях огромного скопления голосующих. Разве что пришлось бы плотно оцепить огороженный участок цепью охранников, что, конечно, вряд ли предпринималось.
Где и когда надписывались остраконы? Похоже, каких-то обязательных правил на этот счет не существовало. Многие граждане, несомненно, наносили надпись на черепке на месте остракофории, на Агоре. Признаком этого являются остраконы, соприкасающиеся друг с другом краями. Очевидно, несколько человек брали большой черепок, разламывали его на части, и каждый писал на доставшемся ему куске имя «кандидата». Однако с тем же успехом можно было и заранее приготовить остракон дома[661], тем более что это имело ряд плюсов. Процарапывание букв на глине, да еще так, чтобы получилось относительно ясно и четко, — довольно тонкая и трудоемкая операция, требующая, не скажем — мастерства, но, во всяком случае, определенного умения. К тому же дома можно было без спешки подобрать наиболее подходящий кусок керамики. Так, для одного из остраконов против Мегакла, сына Гиппократа, был взят фрагмент краснофигурного сосуда с изображением падающего воина[662]. Семантика намека предельно прозрачна. Другой остракон против того же Мегакла[663] взят тоже от краснофигурного сосуда, на котором ранее вазописцем была сделана надпись Μεγακλες καλός. Такие надписи на керамических изделиях были весьма распространены в эпоху поздней архаики и ранней классики, но в данном конкретном случае ирония (безусловно, сознательная), заключается в том, что сосуд, когда-то служивший прославлению красоты Мегакла, теперь оказался использованным для его изгнания. Подобные черепки, конечно, были взяты голосовавшими не случайно, а специально и тщательно подобраны, что можно было сделать только заранее. Остраконы, надпись на которых не процарапана, а нанесена краской, несомненно, тоже следует отнести к категории заготовленных заблаговременно[664]. Наконец, бывало и так, что афинянин вообще ничего не писал на остраконе, а получал готовый «бюллетень» от другого лица; такая «помощь», судя по всему, тоже не возбранялась. Подробнее этот круг вопросов будет рассмотрен ниже (п. 5 данной главы).
