Он собирал сокровища. Посудные черепки, давно сгоревшие спички, пахнущие плесенью детские игрушки. Жег костры, мылся в речке, забрасывая мокрую одежду на ивовые ветви и долго обсыхая на солнце. Жизнь впервые за много месяцев была приятна и тепла, впервые любила его, как ребенка. В детстве он мечтал вдруг оказаться в каком-то другом, полном приключений мире, окончательно отключившись от объективной реальности – школы, квартиры, двора, одинаково серых, застегнутых, давящих. И теперь время пришло. Никита всегда чувствовал, что когда-нибудь оно придет.
Он, конечно, был избранным, и невероятная судьба его, конечно, ждала. Двадцать лет готовила, посылая незаметные сигналы – он ведь всегда был умнее всех взрослых, всегда понимал больше, видел яснее, чувствовал глубже. Только никто вокруг не замечал.
Никита вылез из реки новорожденный и продрогший, но не нашел ивы с одеждой: должно быть, его отнесло течением чуть дальше, чем обычно. Ничего страшного в этом не было, как и ни в чем больше не было ничего страшного. Он шел обратно, обливая живот водой с отросшей бородки и забивая в пальцы ног маслянистые кусочки земли, когда увидел церковь – сзади, с хитрой грани, с которой никогда на нее не смотрел.
Под рябящим забором спрятались нежные белые цветочки. Незнакомые юбочки в мягкую складку, от солнца кажущиеся ослепительными, удивительно культурные и прилежные среди лохматых сорняков. И пахли – дурманяще женственно, томно, как мамин парфюм «на вечер». Никита сел на колени, аккуратно поднес цветок к лицу и вдумчиво вдохнул. Духи-туманы, капроновые колготки, крем для рук, сладкие сливки. Пальцы укололись о шипастую шишечку, и кровящей ладонью Никита расковырял семена.
Кит искал сигарету – только что тут была, закатилась в траву, в реку, а вот же она, зажженная, вкусная. Он курил одну за другой, находя всё новые в карманах или за ухом, и горло пекло сухостью. По телу раскатилось странное напряжение, будто хотелось потянуться всеми мышцами сразу, будто хотелось ходить, и бегать, и лежать, и сидеть, и перекатываться по нежным пушистым сорнякам, клеверу и одуванчикам, и набирать в руки землю, наблюдая, как она падает обратно, притягиваемая невидимой силой, что влечет домой все существующее на Земле. Будто хотелось жить – так остервенело, как никогда не хотелось.
– Ты мне только одно скажи… – Кислый выдохнул дым носом. – Одеваться собираешься?
Кит фыркнул и поднял с земли одежду: гавайскую рубашку, брюки, панаму, конверсы, желтые рей-бэны. Он попытался просунуть ногу в штанину, но не удержался и мягко плюхнулся на землю, смеясь.
– Да к черту!
– Да и к черту, – отозвался Кислый. Его совсем не смущала Китина нагота, и ничего непонятного в этом не было. И сам он оказался голый, и все было честно.
– А как ты вылез оттуда? – спросил Кит. На секунду ему показалось, что вопрос получился дурацким, но он никак не мог придумать, как сформулировать по-другому.
– Расслабься, братан. Мы с тобой сколько знакомы? Я твои мысли читать научился, не тупой.
И правда – оказалось, что, чтобы прочитать чужие мысли, нужно было только чуть-чуть вытянуться из собственной головы и посмотреть в правый уголок глаза. У Кислого в голове были леденцы, вода и древесная стружка, соединенные в одно непостижимое понятие.
Тогда Кит подумал:
– Нет, а серьезно. Как ты вылез?
– Нормально, – подумал в ответ Кислый. – Так же, как ты. Ты же тоже носом тачки в дерево врезался.
Кит рассмеялся собственной глупости:
– А чё мы тогда тебя хоронили?
– Да вам только повод набухаться дай, кого хочешь похороните.
– Ты чё, обиделся?
– Не-а. Крутые похороны, хули. Только вы песню мою не включили, сволочи, обещали.
Продолжая его волю, из-под земли заиграла любимая песня Кислого – «Цветы в вазе» группы «Кровосток». Ярче и чище, чем вообще бывает музыка, будто до этого ей мешали звуковые системы, всякие наушники и колонки, ушная сера и сам воздух. Теперь она была настоящей, теперь Кит действительно услышал ее впервые. Подумал – наверное, так звучит музыка после смерти.
– Так и звучит, – кивнул Кислый.
Первые минут тридцать они слушали молча, не шевелясь и даже не думая, чтобы не перебивать. В восемнадцатом куплете речь вдруг зашла про Кита – Шило уверенно и подробно перечислял события его жизни, приведшие к этому моменту, а затем надолго остановился на описании поляны, травы, всех окружающих растений, церкви, реки и белых цветочков.
– Смешно, – подумал Кит. – Ты знал, что эта песня всегда была про меня?
– Так все песни на самом деле про тебя, дебил, – ответил Кислый таким тоном, будто доказывал, что небо и вправду голубое. – Ты только щас понял?
– А если еще послушать, я узнаю, что дальше?
– Не-а. Закончится скоро.
И правда закончилось.
– Слушай, а в гости к тебе можно? – спросил Кит, не зная, чем еще себя занять.
– Ну пошли, только у меня срач.
