Кочерыжка. Гнилая морковка.
– Да, а может он сейчас приехать?
Длинная лента вырезанного говяжьего жира. Пустой блистер, тщательно спрятанный на дно.
– Очень срочно. Мама тут… таблеток наглоталась.
Гранкин ждал, что любовница отца будет молодой эффектной фам фаталь, как в сериалах, секретаршей какой-нибудь или медсестрой. Когда отец привел в убежище от маминых истерик – маленькую опрятную квартиру тети Нади, – оказалось, учительница, сгрызенные ногти, двое детей, запиши мой телефон, Гера, звони, если что. Гранкин тогда решил, что «если что» никогда не настанет.
Да сколько она весит, господи? Четыре, пять, шесть, пусть на всякий случай будет семь таблеток активированного угля – растолочь пестиком для специй, размешать в стакане воды.
– Мам, давай, пожалуйста, надо.
По обе стороны ее рта переливались серые струйки и пятнами впитывались в простыни. У Гранкина дрожали руки – ходуном с самого запястья.
Ноги болели. Никита заметил, что лес поредел, а нечеловеческая ловкость исчезла, когда въехал носком ботинка в камень и полетел лицом в траву. Вместо того чтобы встать, он перекатился на бок и уютно свернулся в теплой тени. Запах земли и цветения колол раздраженное от бега горло. Меж стволами пунктирно прорывался розовый свет. Зеленый шелест, птицы, перкуссия каких-то трескучих насекомых – не осталось ни одного неестественного звука. Менты, наверное, и сами леса испугались, а чего бояться?
Он проснулся на рассвете, весь мокрый от росы. Вдохнул так, будто всю ночь не дышал, – широко, наполняя все тело прохладной живостью. Смахнул с щеки, кажется, муравья, сел, попытался закурить – отсырели. Только двести двадцать восьмая во все еще надетом на спину рюкзаке была плотно замотана в скотч и пленку, хоть плавай с ней.
Вокруг стояли тополя – высокие, жирные, перемежавшиеся только кустами дикой ежевики да крестами. Или кладбище такое старое, что деревья проросли, или хоронили прямо между ними. Никита повернулся к изголовью своей лесной постели – Выдрина Нина Ивановна, даты стерты. Подушка лугового клевера смята и тепла от тела, пух свалялся в длинные белесые ниточки.
– Спасибо, хозяйка, – зачем-то сказал Никита, отряхнул джинсы и побрел прочь с холма.
Заброшенная деревня от дождя и снега выцвела, стала серенькой фотокарточкой. Дома скособочились, а иные сами себя раздавили и сидели в ломаных досках как безногие. Сквозь веранды торчали лохматые головы чертополоха, гнилые заборы рассыпались гармошками, из окон глядела чернота. Было славно и радостно, мерно и спокойно, будто начались каникулы. Никита с восемнадцати лет мечтал что-нибудь выращивать дома, а лучше – на собственном участке, но руки не доходили. Теперь целый холм был его, дворов пятнадцать и кусочек леса.
В самой глубине, может, и проскочили разок-другой мысли о Стасе и товарище его, о ментах, о бате – но Никита решил подумать об этом попозже. Так больше и не вспомнил.
Он осел в полуразобранной церкви, среди пыли и обнаженного кирпича. Вдохнул старость, природу, отвыкшую от человеческого присутствия тишину. Распаковал рюкзак – теперь вообще все было его, и ничего за пределами не было.
Господи, помоги. Господи, помоги.
Гранкин ни дня жизни не верил в Бога, потому что папа сказал, что его нет. Но когда вся квартира из нормального мира переносится в зубастую агонию, обращаться больше не к кому – только к Богу и к тете Наде.
Дверной звонок застрекотал безжизненно и едко, и Гранкин даже не сразу понял, что ему не послышалось, – так много он за последние полчаса прислушивался к желудочному урчанию подъезда, рыку лифта, фантомным шагам. Отец на пороге, высвеченный лампой, показался еще выше, грузнее, старше. Выдохнул, слегка обдав винным запахом, и спокойно прошел в спальню.
– Уголь давал?
– Ага.
– Ну все уже, хватит дурью маяться. – Он похлопал маму по щекам. – Встала, пошла в душ, давай.
И мама очнулась – и выглядела растерянно, будто задремала на пятнадцать минут и не заметила.
Они сидели на кухне, в ванной шипела вода. Отец пил прямо из бутылки.
– А вдруг она… – начал Гранкин. – Ну… там того…
– Да ничего она не сделает. И без меня проснулась бы, этим не траванешься насмерть. Истеричка просто.
И мир снова стал нормальным – стабильно паршивым, не более.
– Использовала тебя, – сказал отец. – Знала, что ты испугаешься и меня вызвонишь.
– Не уходи, пожалуйста.
Отец лег на диване. Следующим утром мама, свежая и здоровая, уехала на работу, и никто больше никогда об этом не говорил.
Днями Никита скитался в зеленом дыму, трогал острые доски, вонзая в пальцы десятки заноз, чтобы потом долго вытаскивать их ногтями – стыдное удовольствие, как прыщи ковырять. Ночевал он в пустых домах, не до конца еще рассыпавшихся, в банях, прямо на траве – ничего не могло ему повредить, ни один зверь не позарился бы, ни одна букашка не рискнула заползти в рот.
