Утром отец ушел из дома. Даже вещи собрал, но не все. На балконе колыхались ветром его халаты, в прихожей нерешительно толпились сапоги, на книжной полке стопочкой лежали дипломы. Навсегда он ни разу не уходил, и переживать было не о чем.
По случаю того, что Гранкин не мог толком есть и говорить, в школу его не пустили. И мама дома осталась – выходной. Само ее ощущение и присутствие отражалось муторной тревогой, и видеться с ней так не хотелось, что Гранкин законопатился в комнате с компьютером и книгами – если брать, то только штурмом. Старался не пить много воды, чтобы не бегать в туалет и не встречаться с матерью в коридоре. В хлипеньком рассвете он рассматривал в зеркало синюю полосу на шее, и боль была яркая, как первая в жизни настоящая боль. Новый смертный мир иначе звучал и блестел, но парадоксальным образом после путешествия на тот свет ничего не изменилось. Учебники биологии были теми же, что и вчера, и продолжил Гранкин с той же темы, на какой остановился, – не потерялось ничего, не пролетело мимо ничего лишнего. Только иногда легонько постукивало по голове – ни фига себе, жив.
Было тихо. Мама не просыпалась.
Все стало совсем плохо только на обратном пути – загруженный и отрешенный, Никита не сразу заметил ментов. Снять пробу прямо в пункте «Б» Стасов товарищ не дал – мол, довези сначала, голову береги, потом уже и хихоньки, и хахоньки. Удуться хотелось так, что дорога назад, вопреки обыкновению, казалась вдвое длиннее. Нашел себя Никита в мизансцене: лиственный лес по обе стороны шоссе, зеленая сумеречная глубина и рваные края коридора листьев, около двухсот в час, сколько-то пивных промилле, сияющее отсутствие водительских прав, добрый рюкзак двести двадцать восьмой[9] и ментовская машина на хвосте.
Может, следили и знали. Может, случайно вышло, может, сам черт их из-под земли выкинул ровно Никите под зад – кто ж их, мусоров, разберет.
Страха не было – мгновенно наступила тоска. Никита даже начал замедляться: так ярко в голове загорелась надпись «Всё!» из титров «Ералаша». Может, и суждено было им с Мокрым и Кислым так или иначе по ту сторону оказаться – их было трое, три пацана, а теперь все, Китос, цирк уехал и голуби летят над нашей зоной.
А потом в левом ухе захрустело, домофонно затрещало, запиликало:
– Беги!
Не мужской и не женский голос, не снаружи и не изнутри звучащий, будто само ухо выкашляло серу, сложилось и заговорило. Схватило Никиту за плечи, его ногой нажало на педаль газа, его руками выкрутило руль, вмазало тачку в ствол, выхватило рюкзак и помчало через борщевик Сосновского и белую лебеду, через мелколистные вязы и пахучие тутовники, перемахивая через пеньки и задевая пятками дикую ежевику. Просто прочь, и гори оно.
Ноги делали свое дело как бы отдельно – разум остался сидеть в разбитой машине, а тело неслось сквозь лес, хитро петляя и меняя направление. Мыслей не осталось – только монотонное «не оглядывайся, не оглядывайся, не оглядывайся».
Часа в четыре начало темнеть, а к семи осталась только ночь. Гранкин вышел из комнаты и осторожно прошел по кромешному коридору. Свет на кухне включать не стал – предала только лампочка в холодильнике. Хотелось надеяться на остатки позавчерашней солянки или вчерашней жареной картошки, но Гранкин нашел только несколько банок огурцов и маленький, как для мышеловки, кусочек сыра. Никто не готовил: мама не просыпалась со вчерашнего вечера.
Она лежала в центре кровати, прижав к себе руки и ноги в оборонительной позе – маленькое тихое тело. Голова сползла с подушки, волосы сбились в ком у затылка.
– Мам? Проснешься уже, может?
Она не шелохнулась, и Гранкин коснулся ее плеча. Чуть сжал. Тряхнул. Потряс.
– Ма-а-ам? Мам! Мама, просыпайся!
Дышала, но не реагировала. В горло из желудка полезло все детское, забытое, страшное – когда Гранкин узнал про смерть и впервые пережил ужас этого осознания, он часами плакал под бессердечно веселые мультики. Мама задерживалась на работе – ее сбила машина, она упала и ударилась виском о ступеньку, клинику захватили террористы, в ту часть города упал метеорит. И внутри было так черно, горячо и громко, и ужас был такой небутафорский, что к маминому возвращению любимый плюшевый енот был уже мокрым от слез. Тень неузнанного непознаваемого горя раскручивала воронку, резьбой упиралась в грудину, ковыряла внутри. Мама умрет, как умирают звезды и динозавры. И ничего с этим не сделать. Ни-че-го.
Мама говорила, что после смерти бывает не то рай, не то ад, не то перерождение. Папа – что после смерти не будет ничего, даже само это ничего будет нечем осознать. Гранкин как человек науки даже в шестом классе склонялся ко второму.
Одной рукой Гранкин рылся в мусорном ведре, второй – придерживал у уха скользкий кнопочный мобильник. Отцовский номер ожидаемо отвечал гудками и недоступными абонентами – два дня назад мама нашла в его списке контактов «каких-то баб» и разбила телефон о балконную дверь.
Пластиковая банка из-под сметаны. Картофельные очистки. Шарик целлофановой пленки из-под сыра.
– Алло, теть Надь? Да, это Гера. Папа с вами?..
