Банки были совсем бедой. Сегодня капля омолаживающей увлажняющей сыворотки, завтра – и целые тридцать, пятьдесят, семьдесят миллилитров кончаются. Капля – почти ничто. Пшик духов – только ювелирными весами измерять, сколько там. В шкафу прижались друг к другу пять закрытых коробок La Vie Est Belle, купленные на Богданову карточку, и даже так Алле было тревожно, что все это скоро закончится.
Она могла держать в руках только себя саму – на большее не хватало. Мытье полов было сродни древнекитайским пыткам, поэтому она купила тапочки, а Богдан все равно никогда не замечал, чисто дома или грязно. Немытая посуда вырастала в кривую башню в раковине и потихоньку перемещалась на столешницу. Четыре стула стали вешалками, а корзина для белья выросла выше стиралки. Пластиковые бутылки и целлофановые упаковки нашли приют по углам. И внутри этого неотесанного хаоса жила Алла – атласная и благоухающая в шелковой пижаме.
Она боялась, что в неудобный момент постучат соседи, что курьер позвонит не в домофон, а сразу в дверь, что они кого-то затопят и придет сантехник. А у нее грязно, а она с ребенком. И она отвратительная мать.
Когда Миша родился, когда постоянно обделывался и без остановки орал, к ней несколько раз приходила мысль его убить. Задушить, швырнуть в стену, зарезать. Именно приходила – она шла издалека и точно не была собственной. Появлялась без звонка, в голове Аллы как у себя дома. Работала как удар ножом – и сразу замолкала иррациональная злость и все эмоции оказывались перекрыты виной. Густо и черным-черно. Наступал перерыв для спасительного исповедального самообвинения, а потом злость потихоньку копилась заново.
Ее бесило, что Миша рос. Каждый год ему приходилось покупать новые вещи, потому что края брюк и рукавов по ночам медленно-медленно жевал подкроватный монстр. Иногда целыми месяцами стояла мучительная неопределенность – уже чуть-чуть коротковато, но не настолько, чтобы брать новое. Когда она наступала, Алла ловила себя на мысли, что ни о чем не может думать, кроме этого зазора между штаниной и ботинком. Что этот зазор смотрит хитро из своей бойницы и тихонечко напоминает, что не Алла контролирует свою жизнь, а какая-то неуловимая злая сила. И соседи, конечно, видят его – и знают, что Алла плохая мать. Возможно, даже знают, что она когда-то хотела сделать.
Миша портил вещи. Не специально, а потому, что разрушение – общее детское свойство. Алла склеивала разобранные машинки, застирывала пятна на одежде, пришивала части тела мягким игрушкам, затачивала сломанные пополам карандаши, и эти бедные поломыши жгли глаза сильнее нарезанного лука. Миша не жалел ни одной наклейки, необратимо смешивал цвета пластилина, терял и не искал отлетевшие пуговицы – а Алла хотела по-настоящему плакать, глядя на страдания наивных смешных вещичек.
Она могла не спать целую ночь – уставиться в узорчатый ар-деко на акцентной стене и прыгать взглядом по линиям, представляя, как Миша вырастет. Мише исполнилось четыре – значит, оставалось в лучшем случае лет пятнадцать, прежде чем его схватит какая-нибудь тупая малолетка. Будет держать его за руку липкой рукой, скользко целоваться, спать с ним, варить ему борщи, не дай бог, рожать от него детей и рассказывать ему, как жить. И Миша будет ее, курицу эту, называть семьей. А еще у Миши обязательно появятся криворожие дружки-деграданты, и Миша с ними будет пить водку с соком, слушать безвкусную музыку и гоготать над пошлыми шутками. Алла знала: она сама в старших классах целовалась под водку с соком и тыц-тыц-тыц. Потому и пихала в Мишу самые серьезные из детских книг и самые нетупые мультики, потому и решила, что в садик он ходить не будет, потому и собиралась водить его в школу и домой за руку минимум до седьмого класса. А ведь через три года еще и со школой разбираться придется, а через три года – это почти завтра.
Тревога едва ли когда-то покидала Аллу – жужжала маленьким моторчиком, подхрюкивая выхлопными газами. Казалось, на этой тревоге Алла и ехала. Вставала с кровати только потому, что почти физически чувствовала, как во время сна в кожу впитался весь крем и теперь она стремительно старела под солнечными лучами. Работала ночами и выходными только потому, что именно в моменты отдыха тревога перекрывала все остальные мысли: не успеешь, не доделаешь, не допишешь сценарий, не дозвонишься до героини, а съемки через неделю, а с телика увольняют быстро.
Алла долго смотрела Богдану в лицо. Выла вытяжка, цокало на сковородке неостывшее масло, овощные котлеты едва ощутимо отдавали бензином. Богдан постарел – Алла вдруг заметила, как округлился контур его рук и запястий. На лбу серым карандашом провели две складочки. Изменилось в нем что-то фундаментальное и критическое, необратимое.
– Моя бывшая жена, когда разводились, сказала, что все психиатры с прибабахом, – рассмеялся Сергей Викторович, перечитывая анамнез. – Но что они тут понаставили, ты понимаешь?
– Послеродовую депрессию, – ответил Гранкин.
– Да это когда было? Она родила сто лет назад и чего-то не вылечилась.
