Тетя Надя ставила мультики, когда отец брал к ней. Гранкин сидел в спальне в темноте и смотрел все подряд по кабельному – и «Смешариков», и «Биониклов», и «Котопса», и «Короля шаманов». На кухне отец с тетей Надей обсуждали что-то серьезное и ужасное, дома мать истерила от ревности, а Гранкин был окружен салфеточными вязаниями и шторными кружевами, будто ничего этого не происходило.
Одежда высохла к ночи, когда сохнуть дальше стало совсем уж неприлично. Целый день улетел в мультики и чипсы, как на ночевке у десятилеток. Слава перед выходом обнимала некрепко, но долго, вдавив в плечо подбородок и тихо дыша. Ничего не сказала больше.
Гранкин вызвал такси – и плевать, что под конец месяца придется намазывать на хлеб подкроватную пыль, – не было сил спускаться в метро и видеть людей, пускать их в свое пространство, находиться в их поле зрения, даже чувствовать чужой взгляд. Славина квартира целый день существовала в отдельном от остального мира измерении, в кармашке, недоступном для нормального человеческого бытийствования, а вот так сразу возвращаться, когда едва понял, что жив, и раздуплился едва, – ни за что. А в такси было хорошо. Тепло и тихо, как в норе, и уйти бы в спячку на несколько месяцев, чтобы Москва всегда была темна за окнами и чтобы Гольяново никогда не наступило.
Прошлой ночью тоже было такси, тоже была грязная и крикливая Москва, только еще темнее, и таблетки во рту мерзкие, которые со слюной пытаешься проглотить, а они только горше, и досада какая-то скотская за то, что так ничего и не получилось, потому что Гранкин трус, а мог бы и не ехать никуда, а мог бы хоть раз дело до конца довести, потому что Слава, как бы Сергей Викторович сказал, и сама смогла бы успокоиться. Но нет, надо переться, надо кому-то доказывать, что ты какой-то там герой, надо из штанов вылезать, чтобы не понятно что. Инфантильное, жалкое желание воспринимать пациентов как котят голодных с улицы, почему-то каждый раз каждого больного как самого важного на свете человека, а потом – почему выгорание, откуда в двадцать пять лет выгорание, не бывает такого, чтобы было выгорание, сначала спина заболи, сначала давление пусть на погоду скачет, а потом уже и на все остальное жаловаться законно. Хотя на самом деле никогда и ни на что не законно – мать, когда Гранкин плакал еще совсем мелкий, говорила, чтобы переставал комедию ломать. Кто тебя обидел? Хватит выдавливать слезы, чтобы привлечь внимание! Будь уже пацаном нормальным.
Вот так: в стране что-то не нравится – так уезжай, работа не нравится – увольняйся, сам себе не нравишься – собой не будь, епта, заставляет кто-то? А ныть завязывай, не поверит никто, это ты просто выводишь на жалость. Внимания хочешь, а ты заслужил внимание чем-то? Ты вообще хоть что-то заслужил, ебень недоразвитый? Ну всегда же так – раз человек с демонстративными реакциями, значит, чувства его в принципе не считаются, сам перебесится, зачем на него свои нервы тратить. У Сергея Викторовича так и вообще у всех. А Славе хуево, и хуево настолько, что в таком состоянии вообще не до того, чтобы думать, какое и на кого впечатление произведешь, просто дышать невозможно, просто кажется, что на месте умрешь, просто хоть кому-то уже звонишь, чтобы хотя бы на секунду это закончилось. Тогда Гранкин еще помнил, зачем к Славе ехал, и про мать она рассказывала красочнее, только середины слов приходилось угадывать из-за ее трясущегося от слез голоса. И поехал же. А зачем поехал, а что надо было сказать? Мать у нее больная – это и так все знали, и Слава больная по этой причине, и дети у Славы больные будут с ебать какой вероятностью, потому что здравствуй, шизофрения по женской линии, здравствуй, генетика, моя невеста. А это как сказать вообще – не рожай? Девушке сказать, которая семьи нормальной настолько не видела, что только ее в жизни и хочет. Или так – рожай, но дети твои будут страдать и ты вместе с ними? И потом твои дети вырастут и будут, как ты, ловить панички и незнакомым дядям рассказывать, какая мать ебанутая. Обсуждать тебя с психотерапевтом и считать, сколько травм ты им оставила. Как такое говорить?
Гранкин и не знал, что вчера наговорил. Судя по всему, ничего криминального – ему вообще иногда казалось, что пьяный он работает с людьми лучше, чем трезвый. Только есть такая дурацкая привычка у алкоголя – утром стирать недавнюю уверенность в себе до мяса, полностью растворять хоть какую-то веру, что мог себя нормально вести. С утра всегда кажется, что по меньшей мере пару человек убил. Но Слава целый день с ним просидела живая, даже веселая. Будто не случилось ничего, будто разбившийся вдребезги ледяной мостик «психиатр – пациентка» только Гранкину осыпался осколками на голову.
