Письма, которые
Но тишина еще не победила тревогу, потому что положение Софьи Борисовны было по-прежнему очень тяжелым: без кислородных подушек она не могла дышать, Юрий и Лидочка бегали по аптекам с рецептами, на которых было подчеркнуто слово «cito», и, подавленные, расстроенные, подолгу ждали, пока приготовят лекарство. Лев заглядывал часто — и один и с Марой. Недавно он сам перенес тяжелый сыпняк — я писал об этом — и теперь старался успокоить родных. Об этом рассказала мне Лидочка в своем первом письме, и мне сразу же представилось, как Лев, уверенный, с откинутыми плечами, входит в комнату, опустив голову, чтобы не удариться о притолоку двери. Квартирка маленькая, низкая, тесная, окна выходят прямо на тротуар, так что прохожие подчас присаживаются на подоконник. Пахнет лекарствами, духота, но он приходит, и от самого звука его голоса всем становится легче. Иногда он остается дежурить по ночам.
С необъяснимой уверенностью я думал, что Софья Борисовна непременно поправится и осенью я увижу Лидочку спокойной и счастливой.
Однако дела шли все хуже, и, когда надежда была уже совершенно потеряна, Лев предложил пригласить знаменитого Плетнева. Так много врачей перебывало у постели больной, так противоречивы были предписания, что новое, хотя и веское, мнение заранее испугало родных. Но Лев настоял, привез Плетнева, и тот, не обнадеживая и не пугая, прописал строфант — в те годы почти неизвестное средство. Лидочка помчалась в аптеку на Трубной, немедленно начали вводить строфант, и Софья Борисовна пришла в себя. Квартирка на Петровском оживилась, Плетнев сразу же превратился в чародея, волшебника. Мара, еще недавно рассказывавшая, что на ее курсе волшебника называли Треплевым, покаялась — и началось медленное, спотыкающееся возвращенье к жизни.
Лидочка писала мне короткие письма — многое я узнал, когда мы встретились осенью. Но как-то само собой получилось, что в эти трудные дни я мысленно был рядом О ней и Юрием и разделял их тревоги и надежды.
Мама не то что сердилась, но все-таки была недовольна — прошло уже недели три, как я приехал, а между тем до сих пор не собрался в Летний театр на «Бедность не порок». Тетя Люся была неподражаема, по ее мнению, в роли Любови Торцовой.
…Я пришел рано, задолго до начала спектакля, хотелось побродить по Летнему саду.
Сколько воспоминаний! Вот на этой скамейке няня Наталья сидела в своей цыганской шали, с большими кольцами-серьгами в ушах. Мы с Сашей — мальчики в дурацких красных фесках с кисточками — носились по крепостному валу. Актер Барсуков, молодой, бледный, в широкой бархатной куртке с бантом, подходил к няне, нерешительно улыбаясь.
Вот здесь мы с Алькой, замерзшие, с лиловыми щеками, ждали штрейкбрехера Плескачевского, чтобы застрелить его, когда он подойдет к своей билетерше. Противная, прыщавая, она тоже ждала, без сомнения с другой целью, чем мы. Она ходила по дорожке возле заколоченной кассы, которая на самом деле не была заколочена и в которой — Плескачевский хвастался — у них происходили свидания. Ему повезло, что он не пришел; пожалуй, мы действительно ухлопали бы его, как это ни странно.
Черную лестницу, на которой мы с Валей встречались после спектакля, я тоже нашел — декорации по-прежнему стояли на ней, точно спускаясь по ступеням. Как боялись мы сторожа, как прятались от него, поднимаясь выше по лестнице, как волновались, когда поскрипывали перила! Мог ли я вообразить тогда, что придет время, когда с грустным равнодушием я буду вспоминать об этих свиданиях? Но надо было спешить, спектакль начинался.
