Штаб разместился в одном из богатых особняков. Я прошелся по комнатам – поражало их убранство: обилие предметов роскоши, посуды и разного рода безделушек. Кровати опрятно застланы, в комодах глаженое, накрахмаленное белье. Нет и следа того поспешного бегства гражданского населения, которое мы наблюдали в Койвисто, Кайслахти, Выборге. Кажется, что вот-вот выйдет улыбающийся хозяин и скажет: «Сервус чоколом фюхаднадь Андраш, ташик-по-жалиста». Но хозяин не выходит, и я наблюдаю, как наша солдатня начинает шуровать в этих богатых и пустых комнатах. Из гардероба выкинуты костюмы и платья. На полу валяется белье, и молодой паренек со стриженной под машинку головой, оторвав от крахмальной простыни добрую четверть, вертит ее на ноги вместо грязных портянок, которые он для пущей важности бросил на белоснежное кружевное покрывало двуспальной постели.
Но. Где же все жители?
– А воны уси у бункере, – говорит Лищенко, – там их, як огиркив у кадушке.
Я спускаюсь в бункер, то есть в обычный подвал, где жители венгерских городов хранят виноградные вина. Ефим Лищенко идет впереди, спускается по лестнице и открывает дверь.
При тусклом освещении керосиновой лампы я различаю множество лиц – женских, детских, стариковских – с одинаковым выражением интереса, страха и удивления.
– Идеген мадьяр катона ван? – спрашиваю я.
– Нинч. Нинч катона, – слышу я поспешный ответ нескольких голосов сразу.
На меня смотрят десятки перепуганных глаз. Я делаю движение вперед, и передо мной образуется проход. Я иду вглубь бункера. Подвал длинный и глубокий. Народу набилось уйма. От керосиновых ламп и фонарей душно, не хватает воздуха. Вперед выходит мужчина средних лет, с умным и усталым лицом, полудлинные волосы он откидывает назад нервным движением костлявых пальцев. Над высохшими губами коротко стриженные усы. Голос тихий и вкрадчивый. Говорит медленно, простыми фразами, очевидно, чтобы я лучше понял:
– Модьяруль катона нинч. Чок цивиль, кишдярек, кишлань, нодьпапа, нодьмама.
Взгляд мой падает на что-то огромное в глубине подвала. Приглядевшись, соображаю – бочки. Огромные деревянные бочки, вместимостью не менее ста ведер.
– Вас ист дас? – спрашиваю я венгра по-немецки. Просто потому, что не знаю, как спросить по-венгерски.
– О! Эс ист вейн. Гут вейн. Мадьяр бор. Вино, – говорит он, подыскав, наконец, подходящее русское слово.
Кто-то услужливо протянул ему кружку. Мужчина нацедил из бочки вина, подумал, отпил сам, болезненно улыбнулся, выплеснул вино на пол, нацедил вновь и подал мне. Я машинально взял кружку и попробовал. Да, это было венгерское молодое, кислое вино – бор. Но сколько же его тут?! Если его столько же в каждом доме и до него доберется наша солдатня, наша «голубая пехота», то что тогда будет. «В крепости вино и бабы!» – вспомнились мне слова Меншикова из кинофильма, повторенные Васей Видоновым час тому назад. Что будет, если наши десантники загуляют?! Я стоял и смотрел на притихших жителей города Мор, собравшихся тут в подвале, около бочек с напитком, который каждого из них может сделать несчастным уже после того, как окончился бой?! О боже! Не на погибель ли свою заготовили и сохранили столько вина?! Город взят без боя – богатый, не разрушенный город. Он достался нам, как Москва Наполеону. Это он, «великий гений войны», говорил, что «побежденный город подобен поверженной красавице, которой следует насладиться». Интересно, думает по этому поводу что-либо наше высшее командование: Виндушев, Михеев, Игнатьев, Яковлев и прочие?!
Ведь должны же они были изучать опыт минувших войн и знать: перепившееся войско – это уже не армия, а стадо, разгульная, неуправляемая толпа.
Так оно и вышло! Через час, и не более, уже не существовало воинских подразделений – все перемешалось в пьяной вакханалии.
На город опускались весенние сумерки. Небо прозрачное и светящееся, а в улицах сгущается прохладная темнота. На память почему-то пришли стихи, памятные мне с детства:
Эту песню любила петь моя мать, особенно под аккомпанемент гитары моего отца. Почему я вспомнил слова именно этой песни? Да потому, что вечер был действительно прекрасным и тихим, а заря удивительно светлой и прозрачной. Поля только не были мирными, хотя в округе не слышно было ни единого выстрела.
Жители города постепенно выбирались из подвалов и собирались кучками у ворот. Прибирали следы разгрома в домах, учиненного солдатней.
Куда девались люди батареи управления? Нет никого из разведки. И где командир батареи управления Федоров?
Надев телогрейку и перекинув автомат через плечо, я пошел посмотреть, что творится кругом.
