Во дворе одного из домов, около бункера, который выходил на поверхность земли бетонным колпаком с прочной железной дверью на засове, суетились мадьяры. Я подошел ближе и увидел лежащего на пороге Сашку Логинова. Каким образом его длинная фигура втиснулась в проем небольшой двери, я представить не мог. Но знал – извлечь его оттуда будет не так-то просто. Логинов совершенно пьян: осовелые глаза бессмысленно вытаращены, нижняя губа отвисла, и слюни текут вожжей. Тут же лежит и автомат – мадьяры оттащили его несколько в сторону. Логинов на какой-то момент приходит в себя и, разводя руками, нечленораздельно произносит:
– Мадьяр, бор!
И услужливые мадьяры льют в Сашкину глотку вино из огромного кувшина.
Икнув, Сашка выкрикивает:
– Мадьяр, колбас!
И ему, как соску младенцу, пихают в рот батон полукопченой венгерской колбасы. Делают они все это сосредоточенно, серьезно, без тени насмешки или издевательства.
– Ми чинато?! – крикнул я и оглядел всех присутствующих строгим взглядом.
Мадьяры смотрят на меня растерянно. И вдруг все сразу начали громко что-то говорить, перебивая друг друга.
– Нем тудом! – еще громче крикнул я, и толпа замолчала.
А что теперь делать с Логиновым? Обернувшись, я увидел, что жители ведут какого-то старика с длинными седыми усами.
– Господин поручик, – взглянув на мои погоны, обратился ко мне старик, – там в бункере у этих женщин дети. А ваш солдат выпускает их оттуда лишь при условии, чтобы они поили его вином и кормили колбасой. Сделайте одолжение, господин поручик, выпустите детей.
– А вы, уважаемый, – отвечал я ему как можно строже, – переведите этим жителям мой приказ: коль скоро они хотят свободы своим детям, коль ради этого они довели нашего солдата до бесчувственного опьянения, то пусть теперь при мне они отнесут его в казарму, куда я им укажу.
Старик перевел мой приказ, и толпа жителей стала извлекать Логинова из проема дверей. Он пьяно упирался, что-то орал, а потом запел: «Во субботу день ненастный…» Его подняли и понесли туда, где стояли наши фургоны. Я шел сзади с его автоматом.
– Убитый или раненый? – спрашивает Вася Видонов, поглаживая свой подбородок.
– Упившийся, – отвечаю я.
– Тогда, пусть вон туда кладут, – говорит Вася, указывая вглубь двора, – их там уже не один лежит.
Опустив на землю Сашку Логинова и сказав «висонт латаша», мадьяры ушли.
– Нигде там не стреляют? – спрашивает Вася.
– А кому стрелять-то? – удивился я.
– Да говорят вон, что переодетые солдаты мадьярские по бункерам прячутся и огонь по нашим ведут. – Видонов кивнул в сторону соседнего дома: – Там вон, какого-то графа с женой наши разведчики приволокли. И у обоих оружие. Шаблий разбираться пошел.
По соседству с тем двором, где расположился штаб полка, действительно находилась городская усадьба, возможно, что и графская. Дом подковообразный с колоннами и парадным въездом. На песчаной дорожке, среди цветников с наклюнувшейся зеленью, стояла толпа возбужденных солдат, подполковник Шаблий и его жена Нина и двое мадьяр – мужчина и женщина, – строго и со вкусом одетых, средних лет, невозмутимых в своем аристократическом спокойствии. Серега Жук и Борька Израилов были хоть и «на взводе», но на ногах держались крепко и говорили свободно.
Командир полка держал в руках вороненый «вальтер» в желтой кожаной кобуре, а Нина рассматривала совсем игрушечный, но тоже вороненый «браунинг».
– Поскольку задержанный венгерский господин не воспользовался имеющимся у него оружием, – говорил подполковник Шаблий, обращаясь преимущественно к солдатам, – то применять к нему какие-либо санкции мы не имеем права. Оружие его мы, безусловно, конфискуем. Вы свободны, господа, – обратился Шаблий к мадьярам, – можете идти. Тудом?
– Я вас понял, господин полковник, – сказал венгерский граф правильным русским языком, – благодарю вас от себя лично и от имени моей жены.
Вернувшись в штаб, я нашел Видонова, занятого разбором каких-то бумаг.
– Что делать дальше-то? – спросил я его.
– А я, думаешь, знаю?! – хмыкнул Вася. – Иди погуляй, может, еще кого найдешь? Сам только не напейся.
– Ты меня когда пьяным видел? – не выдержал я.
– Ладно, ладно, – засмеялся Вася, – не лезь в бутылку – там и так многовато.
Я вышел на улицу и остановился. Вечерний сумрак все более и более сгущался. В прозрачном и безоблачном небе зажглись первые звезды. Я стоял на краю тротуара в нерешительности, соображая, куда и в какую сторону лучше податься, как из-за угла вылетел «виллис» командира дивизии. Полковник Виндушев сидел рядом с шофером, гневно насупив брови и вытаращив свои серо-голубые глаза. На заднем сиденье шестнадцатилетний сын Борька с автоматом и старший лейтенант Ирина Владимировна – красивая молодая женщина, как говорили, состоявшая в родстве с Мерецковым.
– Кто такой?! – заорал на меня Виндушев, играя скулами.
– Начальник разведки 534-го минометного Выборгского полка, – ответил я и посмотрел на свой костюм: грязная телогрейка, вытертые черные хлопчатобумажные галифе, сапоги, заляпанные глиной, за плечами автомат, на голове мятая фуражка.
– Пьян?! – взревел Виндушев.
