– Никак нет, товарищ полковник.
– А ну, дыхни!
Я дыхнул в лицо комдиву.
– И впрямь трезвый. Где ж твои солдаты?
– Не знаю, товарищ полковник.
– Дела, – усмехнулся Виндушев. – Я вот тоже ничего не знаю. – И уехал на своем «виллисе».
Из ближайшего переулка вдруг появляется коренастая фигура майора Куштейко – он пьян, толстая физиономия его стала красной с фиолетовым отливом, глаза вытаращены, белки налиты кровью. В руках майора два повода. На одном гарцующий гусарский конь гнедой масти под седлом, а на другом бык с метровыми рогами, впряженный в телегу. Быка погоняет ординарец Демченко хворостиной. Телега нагружена барахлом и всякой рухлядью. А наверху воза сидит косолапая его Валентина в котиковом манто внакидку с огромным «телефункеном» в руках. Мне стало смешно.
– Далеко ли собрался, товарищ майор? – спросил я Куштейко.
– Ты как со старшим? – заорал он, сжимая огромный кулак. – Разговаривать?!
– Смотри, не упади, – сказал я, сплюнув, – а то ненароком морду себе расквасишь.
– Да я тебя. Сопляк. Морду.
Но я пошел прочь, и еще долго за мной вслед сыпалась брань и пьяный ор разбушевавшегося Куштейки. Но едва успел я прийти в себя от встречи с командиром дивизии и с заместителем командира нашего полка по строевой части, как налетели на меня взволнованные мадьяры – хватают за рукав телогрейки и с криком: «Пан, пан! Орос катона капут» тащат к ближайшему бункеру. Спустившись с мадьярами вниз, в подземелье, я увидел стоведерные бочки, прострелянные автоматными очередями. Из дырок хлестало фонтанами вино. Солдаты уже насосались и лежали на полу в состоянии «мертвецкого опьянения». Многие буквально плавали в лужах бора. Некоторые из них еще лакали вино прямо с полу, из лужи. Через какое-то время потоки вина из бочек, естественно, накроют их с головой, и они захлебнутся. Я показал мадьярам, что прежде всего следует заткнуть пробками дырки в бочках. А солдат велел выволочь наверх, на воздух. В соседних дворах такая же картина. Через несколько домов я наблюдал, как пушкари пригнали «студебекер» и лебедкой выволакивали бочки наверх. Затем вышибали днище и ведрами таскали куда-то этот злополучный напиток. Едва я вернулся в расположение штаба полка, как Шаблий тут же вызвал меня к себе:
– Слушай, Николаев, где все? Где начальник связи Микулин?
– Не знаю, товарищ подполковник.
– Найди мне Микулина. Я с него голову сниму – ни одной рабочей нитки. Найди штаб бригады.
Закинув автомат за плечи, я пошел искать Микулина. Но где его искать?! Да и какие теперь могут быть «рабочие нитки», когда вокруг сплошное пьянство. Даже если телефонисты и протянули кабель, пьяная солдатня тысячу раз успела бы его оборвать. Но я не противоречил и пошел искать Микулина. Пошел искать штаб бригады. В штабном автобусе сидит Коваленко и что-то пишет. Мне стало смешно.
Искать Микулина долго не пришлось. Я нашел его на соседней улице у фонарного столба. Наш начальник связи сидел на земле в своей серой коверкотовой гимнастерке и синих бриджах. Он был беспробудно пьян. Волосы закрывали ему глаза, и он сидел, растопыря ноги и руки. Вокруг него на четвереньках, с катушкой кабеля на спине, ползал пьяный телефонист Скобелев и прикручивал разматывающимся проводом Микулина к фонарному столбу.
– Николай, – окликнул я его, – ты что тут делаешь?
– Связь с пехотой налаживаю, – еле выговаривая слова, пробурчал он в ответ.
Махнув рукой, я пошел дальше. В городе бушевала вакханалия. На центральной площади, на прилегающих улицах полыхали костры – горит дорогая мебель, книги, все, что попадает под руку. Хрипят десятки патефонов, из окон слышны звуки разбитого фортепиано, где-то ноет скрипка, ревет труба. В душераздирающие звуки музыкальной какофонии вплетаются отголоски выстрелов из боевого оружия и ракетниц. В ночном небе отражаются разноцветные огни ракет, отблески костров. И все это перекрывает, сотрясая воздух, оглушительный рев пьяных глоток.
У одного из особняков современного стиля модерн скучает полупьяный часовой.
– Кто стоит? – спрашиваю у часового.
– Ну, штаб стоит. А те чё надо-то? – Язык у часового заплетается, голова клонится набок. Но вот он продирает глаза, смотрит на меня осовелым взглядом: – Кто такой, почему здесь? А ну, проходи.
Я иду мимо часового во двор. Часовой на это не обращает внимания и, стоя, засыпает. Вот и мраморная лестница подъезда, дубовые двери с медными фигурными ручками и зеркальными стеклами. Парадный вестибюль с пальмами и мозаичным полом. Полукруглая лестница с причудливыми перилами в два марша, справа и слева, образует балкон. И на этом балконе я замечаю тонкую и длинную фигуру какого-то капитана с голубыми погонами десантника. Капитан сильно пьян и чем-то очень озабочен. Посмотрев на меня и решив, что я не тот, на кого следует обращать внимание, он протянул руку назад и властно крикнул:
– Давай!
