Федотов после ухода Виндушева спокойно расхаживал вдоль дамбы, подходил к нам и беседовал с Шаблием, присаживался к своему перископу. Воронцов находился тут же – то он куда-то убегал, то лежал, растянувшись на плащ-палатке, то подходил к нам и балагурил. Под вечер он шепнул мне, что с наступлением темноты Федотов отправляет поисковую группу с целью захвата языка и ликвидации снайперских гнезд.
Воронцов и Гуленко подбирали людей для такой операции из десантников, имевших уже немалый стаж «работы за кордоном» – то есть в тактическом и стратегическом тылу противника. Однако, даже среди этих бывалых ребят, не знавших ни страха, ни сомнения, ни чувства сострадания, выделялся особыми качествами характера молодой и красивый парень с сержантскими погонами по кличке Борька-Зверь. Фамилии его никто не знал. Да и имя его, по мнению многих, было «кликухой». И погоны сержанта не соответствовали той роли, которую он играл. Гуленко, Воронцова, Федуна он называл не иначе как на «ты» и по имени. Он великолепно говорил по-немецки, по-венгерски, по-польски, по-румынски. При допросе пленных он зачастую выдавал себя то за берлинца, то за австрийца, то за венгра – эффект бывал самый неожиданный и очень сильный.
Ему можно было дать лет под тридцать – необыкновенно физически развитый и ловкий, натренированный в различных приемах рукопашного боя, он, несомненно, сознавал себя «асом» десантной разведки. Выражение лица значительное: высокий лоб, прямой нос, тонкие жесткие губы и черные холодно-бездушные, жестокие глаза, заставлявшие трепетать пленных.
Вместе с Борькой-Зверем за реку ушло четверо. О том, как они собираются преодолеть дамбы и водную преграду, никому не было известно. Группа ушла, и потянулись томительные часы ожидания. Одолевает сон. Пристроившись в одном из окопчиков, я задремал – было холодно и сыро, от реки тянуло мозглотою и туманом. Телогрейка не помогала, и зубы стучали в такт дрожи всего тела. Сном я забылся только на рассвете. Сколько удалось мне поспать – не знаю. Разбудил меня Ефим Лищенко.
– Товарищ старший лейтенант, проснитесь. Там немцив привели.
Слова эти заставили меня вскочить. Сделав несколько движений руками, чтобы окончательно согнать сон, я направился туда, где уже стояли Федотов, Шаблий, Воронцов, Гуленко, разведчики и трое немецких солдат в мокрой эсэсовской униформе танкистов «кампфгруппы» войск СС. Их черные фигуры до половины рисовались резким контуром на фоне предрассветного светящегося неба, а нижней своей половиной как бы растворялись в туманном сумраке земли. До восхода солнца оставалось приблизительно около часа. Борис, с откинутым на ремне «шмайсером», прохаживался между пленными и командирами полков. Как выяснили из документов, пленные были двадцать седьмого года рождения – совсем мальчишки.
Справа стоял низкорослый, рыжеватый крепыш с ефрейторскими нашивками, физически сильный и здоровый. Под копной волос низкий лоб, приплюснутый нос и сумрачный взгляд глубоко посаженных, маленьких серых глаз. Он, видимо, сопротивлялся – полные губы его разбиты, в углу рта струйка крови. Рукава его черного мундира засучены, и видны сильные и большие кулаки. В центре – стройный блондин, лицо открытое и, если б не обстановка, то можно сказать, приветливое. Солдат этот напоминал тип остзейских или прибалтийских немцев – статных, красивых, физически сильных. Третий – полная противоположность предыдущим. Высокий, худой и сутулый. Большой горбатый нос, впалые щеки, землистый цвет лица, курчавые черные волосы. Крупные, выразительные глаза полны ужаса. Солдата бьет частая нервная дрожь. Воспаленные губы что-то шепчут.
Допрос пленных Борис ведет самостоятельно, даже не советуясь ни с командиром полка, ни с начальником разведки. Выяснив то, что ему нужно, он докладывает Федотову:
– Пленные из сводной роты «кампфгруппы» танковой дивизии «Викинг», переформированной в пехотное подразделение после потери танков. Первые двое – рабочие, а третий – студент. Этот вот, с ефрейторскими нашивками, из них самый твердолобый, заявляет, что на вопросы не личного порядка они отвечать не собираются.
Борис помолчал. А потом, с какой-то особенной дьявольской улыбкой, произнес:
– Ну что же. Посмотрим!
Мне, даже не знавшему, что, собственно, собирается делать Борис, стало как-то не по себе только от одного тембра его голоса. Борис прошелся перед пленными спокойно, уверенно, величественно. Достал из кармана дорогой портсигар, вынул сигарету, слегка размял ее пальцами и произнес спокойным, ледяным тоном:
