Ферма или фольварк, где мы разместились, оказался весьма богатым и благоустроенным – в каменном коровнике около двадцати с лишним коров, с десяток упитанных и мускулистых лошадей; а под навесом в идеальном порядке инвентарь – хомуты, сбруя кожаная с медным декоративным набором. В особом порядке, по-военному, выстроились плуги, культиваторы, лопаты, грабли, мотыги и прочие орудия производства. И наши солдаты, воспитанные с детства в «самосознании классовой непримиримости», восприняли хозяина этого фольварка не иначе, как «кулака».
Стараниями Шуркина, быстро сориентировавшегося, был приготовлен завтрак: яичница с колбасой и луком, творог, молоко и яблоки.
Солдаты уминали все это с завидным аппетитом. К концу завтрака Шуркин принес бутылку сухого вина и шепнул мне, что в подвале под домом затаились какие-то люди.
Захватив фонарь, я спустился вниз – там пряталась семья фермера: сам хозяин, жена, какая-то суровая и мрачная старуха и несколько холеных и упитанных девок – очевидно, дочерей. В углу за бочками и ящиками затаились двое запуганных и забитых существ: девушка лет восемнадцати и мальчик – четырнадцати. Они были настолько измождены, бледны и худы, что Борька Израилов, посмотрев на них, не выдержал и свистнул.
– Вот это да! – сказал он после некоторой паузы. – Контраст впечатляющий.
– Вер ист дас? – спрашиваю я у фермера.
Фермер – угрюмый, жилистый мужик, с рачьими выпуклыми, бесцветными глазами, склеротическим мясистым носом, покрытым пятнами веснушек и белесыми, торчащими вверх усами. Он долго смотрит на меня, как бы соображая, кто я такой, и, наконец, бурчит как бы сквозь зубы:
– Зие зинд дие Тагелёрнер, дие унзаубер руссишер Склаве.
– Может быть, начальник нам переведет изречение этого типа. – Жук говорит с каким-то особым прищуром глаз, играя при этом скулами.
– Этот тип, Серега, назвал двух своих батраков «грязными русскими рабами».
– В этой падле, начальник, слишком много плесени. – Добродушная физиономия Борьки Израилова бледнеет, а в голубых глазах его сверкнули молнии трудно сдерживаемого гнева и ненависти.
– Его, начальник, – услышал я сзади голос Сереги Жука, – для порядку, неплохо было бы вывесить на просушку. И сук у него во дворе подходящий найдется. Мы ему по-быстрому и галстучек пеньковый пристроим. Узнает гад, как наших мужиков на Руси его щенки вешали.
– Отставить! – тихо и вкрадчиво говорю я. – Мы должны применять к ним, согласно приказу маршала Толбухина, «высшие признаки гуманности». Ясно?
– Ясно, товарищ старшлейтенант, – нехотя отвечают солдаты.
– Я бы их сам. Собственноручно. Я бы его шмутциге остеррейхише хунд, своими руками ершиссен. Я бы ему, паскуде, сам нидергемахт соорудил.
Но тут я спохватился – я почувствовал, как мне трудно будет удержать не только себя, но и солдат.
– Шуркин! – крикнул я. – Найди каморку потемнее, потеснее, да и запихни туда эту сволочь. Пусть с крысами пообщается.
– Его, гниду, собственными кишками удавить надо, а не в каморку сажать, – не унимаются солдаты.
– Это не наше дело! – прикрикнул я, опасаясь, как бы солдаты и впрямь чего-либо не сотворили с этим фермером.
А он стоял молча, вперив в нас немигающие бесцветные и водянистые глаза. Жилистые руки его с массивными и костистыми кулаками болтались по швам.
– А чё, товарищ старший лейтенант, он и впрямь, видать, думает о нас так-то вот, – улыбаясь своей лошадиной челюстью, добродушно изрекает Поповкин.
Солдаты захохотали. Напряженность спала.
Я приказал солдатам подобрать по росту что-либо хорошее из хозяйских носильных вещей и переодеть в них русских «рабов» – мальчика и девушку. Вначале они очень испугались и отказывались надевать на себя хозяйские вещи. Но солдаты убедили их, что они теперь свободны и должны езжать домой – в Россию. В небольшую бричку запрягли спокойного мерина, положили туда вещей и продуктов. И я велел им немедленно покинуть хутор.
– Будет бой, – говорю я, – начинается стрельба. Вас могут убить. Уезжайте немедленно.
Девушка торопилась покинуть фольварк, а мальчонка упорно не желал никуда уходить. Он заявил, что в Санкт-Пёльтене, у другого хозяина, находится в услужении его мать. Их продали с аукциона разным людям, и он не видел с тех пор свою мать. Он не может без нее ехать.
– Твое дело, – сказал я, – но здесь тебе оставаться нельзя. Уходи. Жук! Фермера с семьей запереть в подвале. И чтобы они на КП начальству глаза не мозолили!
Приехавший на ферму подполковник Шаблий поднялся на чердак и сразу же стал изучать раскинувшуюся перед нами панораму Санкт-Пёльтена, водя рогами стереотрубы. Влево от нас, через поле, поблескивали на солнце воды Транзена – реки, пересекавшей город в северном направлении и впадавшей в Дунай. Сохранились ли мосты в самом городе – нам не было известно. Основная часть жилых массивов на западном берегу.
– Самоходные установки и основные силы пехоты форсируют Транзен выше по течению, то есть к югу от города километрах в трех, – говорит Шаблий, продолжая водить рогами стереотрубы.
