Свой командно-наблюдательный пункт подполковник Шаблий приказал оборудовать на самом краю глиняного карьера, среди отвалов и нагромождений почвы с восточной стороны.
– Поразить нас в таких окопах противнику будет трудно – всякий перелет снаряда окажется внизу, в котловане, в безопасной для нас зоне.
С этого наблюдательного пункта хорошо просматривался противник справа – его окопы видны были нам как бы сбоку или в профиль. И фланговый огонь из этих траншей активно мешал действиям нашей пехоты.
Шаблий буквально влип в окуляры стереотрубы – что он там обнаружил? Наконец он оторвался и, обращаясь ко мне, сказал:
– Вон, взгляни. Видишь того мордастого эсэсовца?! Он не в полевой форме.
В это время по дну глиняного карьера перемещалась рота 82-миллиметровых минометов федотовского полка.
– Павел Николаевич, – кричит Шаблий, обращаясь к Федотову в соседнем окопе, – прикажи оставить нам одно орудие и сотню мин!
Подполковник Федотов выполнил просьбу Шаблия, и тот быстро договорился с командиром орудия о том, что нужно делать. После пристрелки перешли на поражение и проутюжили эту траншею продольным огнем!
Противник ответил лавиной пулеметного огня, а затем и артиллерией. Но! Позиция одинокого миномета в глиняном карьере была неуязвимой, и он продолжал утюжить правофланговую продольную линию окопа по всей его длине. Корректируя огонь по дальности, Шаблий сам регулировал его режим – то он проходил одиночными выстрелами по всему пространству, а то задерживался серией беглого огня. Расчет работал безукоризненно.
И Шаблий сказал Федотову, что он просит его о представлении командира орудия к ордену Славы, а рядовых расчета, соответственно, к медалям.
Через час штурмовые роты федотовского полка уже сосредоточились на рубеже атаки и после мощного минометно-артиллерийского налета ворвались в окопы противника, ликвидируя остатки и расчищая подступы к населенному пункту Принценсдорф.
Подполковника Шаблия интересовала та, продольная траншея, по которой он сам лично вел огонь из одинокого батальонного миномета. И мы отправились туда – в эту траншею. В окопе, не превышавшем 150 метров в длину, лежал в самых неестественных позах 21 труп противника, и среди них – три офицера. Раненых не было. Валялись искореженные взрывной волной пулемет, автоматы, винтовки. Стены траншеи иссечены, изрешечены осколками крупной и малой величины. Подошел и подполковник Федотов. А вот и тот мордастый майор – на рукаве повязка со свастикой, признак принадлежности к руководящим партийным органам.
– Да! Жестокое у нас ремесло, – говорит Шаблий, глубоко вдохнув и медленно-медленно выдохнув воздух. – В общем-то, грустную картину представляет теперь этот окоп.
– А быть-то как теперь? – с недоумением спрашивает сержант, командир миномета, пришедший с Федотовым посмотреть на свою работу. – Немец-то, он ведь так-то не отступится. Его с кажной щели, как клопа, выковыривать требуется. Чё тут делать-то?
– Что верно, то верно! – соглашается подполковник Шаблий, натянуто улыбаясь одними только губами. – Сопротивление немцев мне представляется теперь бессмысленным, бесцельным. Их потери – безрассудны. Однако, как мы видим, сопротивление противника упорное, они чего-то ждут, на что-то надеются. И в этой ситуации мы вынуждены быть беспощадными. Наша цель – это победа! Нам нельзя расслабляться. Это должны понимать все – от старших офицеров и до рядовых включительно.
А мне казалось, что Федор Елисеевич как бы ищет «нравственное оправдание» своему «жестокому ремеслу», ибо как человек, как живой человек, он немало страдает на духовном уровне от тех противоречий, в которых начинает путаться душа военного человека в боевой ситуации.
День клонится к вечеру. Солнце садится за дальние синие горы. Длинные тени поползли по земле, и в воздухе, сухом и теплом, расплывается какая-то особенная тишина. Молчит немецкая передовая. И мы молчим. Одолевает томительная скука вынужденного бездействия.
Именно в такой момент замечаю я бредущую по шоссе по направлению к нам длинную и нескладную фигуру нашего комсорга Кузнецова.
– Слышал?! – кричит ликующим тоном, размахивая руками и искренне ухмыляясь. – Замполита-то нашего, Курыленко, как шандарахнуло.
– Где? Когда? Как это случилось?
– Намедни. Достукался комиссар. Мать его размять. – Николай Кузнецов захохотал откровенно и беззастенчиво.
Мне стало как-то не по себе. И хотя я не питал к нашему замполиту особенных теплых чувств, такая откровенная циничность Николая неприятно коробила меня.
