Собрав солдат и сообщив им о салюте в честь взятия Вены, я направился вместе с ними по шоссе на запад. До указанного района «кирпичный завод» семь с небольшим километров. Судя по всему, противник должен занимать оборону по берегу реки Пилах. Это обычный тактический прием, и тут не нужно иметь семи пядей во лбу, чтобы догадаться о том, как и каким образом должна складываться «оперативная обстановка».
Мы шли не спеша, прогулочным шагом по обочине венской автострады, обсуждая, по выражению Поповкина, вопросы «международной значимости».
– Эй, молодцы! – услышали мы окрик. – Далеко ли собрались? Тут ненароком и влепить могут.
В полусотне метров от шоссе, под кустами, в балаганчике из плащ-палатки, сидел командир первого батальона Шатров, Герой Советского Союза. Круглая голова его на кряжистом маленьком туловище казалась непропорционально большой. Курчавая, лохматая шевелюра, нос пуговкой и огромный, вечно улыбающийся рот придавали всему его облику нечто несерьезное, невоенное. Во всяком случае, воспринимать его в качестве командира батальона мне лично стоило немалого труда, несмотря на «Золотую Звезду Героя». Авторитет его среди десантников был непререкаем – он умел держать этих заносчивых ребят в кулаке, умел направлять их разнузданную энергию на общеполезное дело, а где нужно и воодушевлять личным примером.
– Ты это что, – обращается ко мне Шатров, расплываясь в улыбке и подмигивая сидевшим рядом офицерам, – може, решил нас опередить?!
– Да кто вас опередит-то, – отвечаю ему в тон, – вы ведь на крылышках летаете. А мы всё по земле ползаем.
Шатрову мой каламбур понравился, и он откровенно захохотал.
– Хватит брехать-то. Знаем мы вас – какие вы бедные!
– Приказ имею, – говорю ему, – НП оборудовать в районе кирпичного завода!
– Эва, – присвиснул Шатров, – его, кирпичный-то, еще взять надобно. Вон оно что. Слушай-ка! Подмогни огоньком!
– За этим, капитан, дело не станет! – говорю я. – Соколов, Семен. Разворачивай рацию и давай связь с полком.
Доложив обстановку командиру полка и получив распоряжение обосноваться поблизости, наблюдая за ходом событий, я распростился с капитаном Шатровым, сообщив ему, что огня он получит столько, сколько ему будет нужно, и что командир приданного ему дивизиона уже получил приказ вступить с ним в боевой контакт.
Весь остаток дня федотовский полк продвигался на запад и к вечеру вышел-таки в район «кирпичного завода».
– Ну-ка, – говорю я ребятам, – слазайте кто-нибудь по скобам, посмотрите: можно ли там обосноваться наблюдателю?
Скобы вбиты с тыловой стороны, и противнику их не видно. Ефим Лищенко, не дожидаясь повторного предложения, полез наверх и, по-хозяйски осмотревшись, доложил:
– Порядок, товарищ старший лейтенант. Тильки, ма-будь, трэба шось таки зробить там. Досточку положить али шо другое. Вобзор местности нормален, и фрыциф видать, як вже на ладони.
Под руководством Ефима разведчики занялись оборудованием наблюдательного гнезда на трубе. Связисты потянули туда нитку телефонного кабеля. Однако стоило лишь одному из солдат высунуться из-за каменных развалин и обнаружить себя, как по нему тотчас влепили пулеметной очередью. Судьба, правда, уберегла от вражеской пули накануне конца войны. К вечеру солдаты закончили оборудование наблюдательного гнезда на кирпичной трубе и начали рыть блиндаж для командного пункта.
Каков был перед нами противник? Ответить пока еще было трудно. Возможно, это были остатки разбитых частей 6-й армии СС.
На рассвете, рота до семидесяти человек предприняла попытку разведки боем. Но эсэсовцы оказались уже не те, что были прежде. Даже по сравнению с частями, дравшимися под Балатоном, месяц назад. Атака их производила впечатление судорожной, нервозной. Казалось, что сами они не верят в благополучный ее исход. Было видно, как они любыми средствами старались увильнуть, куда-то залечь, притаиться, спасти свою шкуру. Встреченные активным пулеметным огнем наших десантников, атакующие залегли. Их стали накрывать минометным огнем наших батарей. И никакие окрики и угрозы офицеров не в состоянии были заставить солдат двигаться дальше. Постепенно наступающие стали отползать к своим траншеям, оставляя убитых и не обращая внимания на призывы и стоны раненых. Такое мне пришлось наблюдать у немцев впервые. Кончилось, исчезло, как дым, хваленое немецкое «камерад-шафт» и «ваффенбрюдершафт», обязывавшее помогать раненым товарищам и не оставлять «собрата по оружию» в беде на поле брани. Пространство между нашими и немецкими траншеями было буквально завалено неподвижными телами и корчившимися в предсмертной агонии фигурами в темно-зеленых мундирах с черными эсэсовскими воротниками.
