Со злостью хлопнув дверцей кабины, я сел на свое место. Настроение было испорчено. Вот и усадьба среди этого леса, отведенная для нашего полка. То ли охотничий дворец, то ли музей. Двор с цветниками и парадным подъездом огорожен витиеватой чугунной решеткой. Внутри этого дворца-музея по комнатам чучела зверей и птиц, по стенам висят охотничьи трофеи – выделанные рога лосей, оленей, головы кабанов и зубров. Проходя по длинной анфиладе и прислушиваясь к мерному звуку собственных шагов, я вдруг обратил внимание на веселый, заливистый гомон солдатских голосов, доносившийся из дальней комнаты правого крыла. Пройдя туда и открыв дверь, я застал нашего Ефима Лищенко в граненых кирасирских шпорах верхом на чучеле громадного зубра. Ефим подбоченясь что-то изображал перед собравшимися зрителями. Но, увидев меня, смутился, неуклюже соскочил с чучела под общий хохот стоявших тут солдат.
– Ты в угловой комнате того крыла не был? – спрашивает меня Николай Микулин, загадочно улыбаясь.
– Нет, – отвечаю я, – там я не был. А что там – в угловой комнате противоположного крыла?
– А ты сходи, – и Микулин засмеялся. – Там, понимаешь, спальня. Спальня то ли какого-то князя, то ли самого императора Австрии.
Делать нечего. И я пошел вновь по анфиладе комнат теперь уже в обратном направлении. Подходя к так называемой «императорской спальне», я услышал скрежещущие звуки нашей родимой двуручной пилы. Странно. Что могут пилить в таких апартаментах. Дрова? Вроде как не по сезону. Толкнув входную дверь с вычурными бронзовыми завитушками, я увидел двух раскрасневшихся солдат: Демченко и Кудинова, пиливших нашей двуручной пилой великолепную «ампирную» кровать красного дерева с бронзой. Исковерканный, растоптанный балдахин валялся тут же на полу.
– Чем заняты? – спрашиваю я солдат, еле переводя дух.
– Нам товарищ майор Куштейко приказали кровать энту к ним предоставить. А она, вишь, в дверя никак не пролазит.
Да! Ничего более оригинального наш майор Куштейко, естественно, не мог придумать, как спать со своей Валькой на «императорской кровати», да еще к тому же перепиленной российской двуручной пилой.
Я не счел нужным вступать в пререкания с нашими солдатами и, мысленно послав майора Куштейко с его Валькой «куда подальше», пошел в расположение штаба полка для «выяснения сложившейся ситуации».
На пару с Николаем Микулиным отправился я на поиски подходящего особняка – лучшего товарища в качестве квартиранта мне не подобрать. Остановились мы перед домом в два этажа с небольшим палисадником, огороженным фигурной металлической решеткой. Хозяйке его, фрау Маргарите, мы заявили, что занимаем весь второй этаж. Фрау Маргарита, полная и невысокая дама, постоянно улыбающаяся, с ухоженной прической жидких волос, страшно довольна тем, что в ее доме поселились офицеры – спокойные, вежливые, рассудительные. Она очень боялась, что к ней придут на постой «голубые казаки» – эти «сущие дьяволы», о которых она столько наслышана. Именно поэтому она так с нами предупредительна и внимательна. Она ухаживает за нами и, улыбаясь, спрашивает:
– Вас волен зие хер оффициер?
– Ты чего это в нижней рубахе разгуливаешь?! – крикнул я Заблоцкому, увидев его среди прочих раненых во дворе обширного здания, занятого под лазарет капитаном Нечаевым. Мы не виделись с Мишей с того памятного дня под Мариендорфом.
Заблоцкий радостно улыбается.
– В нижней рубахе я хожу по предписанию Леонида Васильевича Нечаева – нужно, чтобы рана быстрее рубцевалась. Слушай, – и Заблоцкий весело и заливисто засмеялся, – ты не знаешь, кто вон в том доме живет?
– В том доме? В том доме живем мы с Микулиным.
– Так вас, что?! В генералы произвели?! Ваша хозяйка вчера сказала мне, что в ее доме живут «экселлэнс». Я надеюсь, ты знаешь, что «экселлэнс» – это «ваше превосходительство». А таким титулом, как тебе известно, именуют только генералов. Ну как?! А?!
– Ты мне, наконец, расскажешь, как тебя ранило?
