– Ладно ржать-то, – остановил я комсорга, – какой бы он ни был, а все-таки он был человеком?! Николай, ты можешь мне объяснить все разумно и по-человечески?
– Че-е-ло-ве-ком?! – Николай посмотрел на меня с каким-то отчужденным озлоблением. – И ты говоришь – человеком?! Это, вон, у Горького, да и то – «на дне», «человек – это звучит гордо»!.. А тут, на войне, человеки голенькими становятся… Так-то, Андрюха… Ты спрашиваешь: «Где?.. Как?.. Когда?» Так я тебя понял?.. Отвечаю: комиссар наш за разрывами снарядов бегал… Что бы его, паскуду, накрыло… Понимаешь ты или нет?! Он смерти искал, «почетной смерти», что бы о нем написали: «Погиб смертью храбрых… погиб в боях за Родину». Ты что, не знаешь, как пишут в похоронках?!
– Николай, ты можешь мне объяснить все разумно и по-человечески?
– Ладно, – Кузнецов зло сплюнул, – слушай. Тут неподалеку фольварк австрийский – квадратный двор. Начался обстрел из тяжелых минометов. Ну, всех словно ветром сдунуло. А комиссар наш, как безумный, по этому квадрату носится и все норовит под разрыв угодить.
– Зачем?! – не вытерпел я. – Зачем и с какой стати?! Если ему жить надоело, то у него что, пистолета не было?
– Чудак ты, Андрюха! – и наш комсорг вновь захохотал заливисто и звонко. От всей души. – Комиссар-то наш искал смерти почетной, а не какой-нибудь. Лишь бы смерти. У него свой расчет был.
– Мне надоели твои недомолвки. Говори, что все это значит?
– А ты заметил, какой он последнее время хмурый ходил!
– Только мне и занятий, что замечать перемены настроения в нашем замполите, – обозлился я. – Мне и на передовой занятий хватает. А Куриленко твой, как известно, передовой не жалует.
– Так вот… – Николай сделал многозначительную паузу. – Комиссар-то наш «по-французски» занемог. Да, как свидетельствует Нечаев, на «двойной тяге». То бишь, по обеим статьям[3]. Теперь, Андрюха, за такие «художества» он не только погон и орденов мог лишиться, но и партбилета. А это, понимаешь, главное. Ну и посадить могли, куда никто садиться не желает. Так что если бы его прихлопнуло напрочь, то и митинг бы созвали, и похоронили бы с почестями, с орудийным залпом, под музыку. Да и про «французский недуг» его никто бы не заикнулся… А теперь что?! Легкое осколочное ранение мягких тканей. В госпитале, естественно, портки придется скидывать. Ну и демонстрировать – с чем, акромя всего, прибыл.
– Да! Дела! – произнес я, как бы более думая о чем-то о своем. А потом спросил: – Кто же у нас теперь замполит?
– Пока Князев, – ответил Кузнецов с каким-то безразличием, – ну а там – кого Бог пошлет. Знаешь, такое место не бывает пусто!
Местом дислокации 106-й воздушно-десантной дивизии определена территория «Лейнстиргартена» – Венского зоологического парка, расположенного на юго-западной окраине города – чудесного уголка заповедного леса, где свободно, без ограничений и охраны, ходят олени, косули, лоси. По деревьям прыгают стаи белок, а над головами летают стаи птиц.
Головной «шевроле» нашего полка идет по узкой асфальтовой дорожке, укрытой сверху густой кроной деревьев. Солнце проникает сюда лишь в виде узких пучков лучей, причудливо играющих на трепещущей влажной листве. День выдался жаркий и знойный, а здесь, в лесной, странно произнести парковой, глуши царит мягкая прохладная атмосфера.
– Гляньте-ка, товарищ старший лейтенант, – обратился ко мне шофер Никифоров, заменивший погибшего Панченко, – олень! Вот чудо-то. Словно в сказке – живой олень на дороге.
Никифоров наивно удивляется. А пятнистый красавец с ветвистыми рогами спокойно стоит в ста метрах от дороги и смотрит на нас. Не успел я перевести дыхание, как из кузова машины грянул выстрел.
– Кто стрелял?! – крикнул я, открыв на ходу дверцу кабины и выскочив на подножку.
– Та шо, товарищ старший лейтенант, вин же дикий, – услышал я веселый голос Ефима Лищенко.
– Тебе, дурья башка, какое до того дело?!
– Так вон и с других машин по ним лупят! – добавил кто-то.
– Немало, видать, еще на Руси идиотов водится! – крикнул я с нарастающим раздражением. – Это же «заповедник»! Это все равно что «зоопарк». Тут редкие звери. Поняли вы это, болваны, или нет?
