После короткого отдыха я отправился в тот же вечер к портному, жившему по соседству, – намереваясь сшить себе из трофейных венгерских шинелей форменный китель. Это был старик-еврей, военный портной, еще до революции шивший мундиры на русскую гвардию в Петергофе, а с тридцатых годов обшивавший господ офицеров германского вермахта. Его не коснулись ни лагеря, ни геноцид, ни печи Майданека и Бухенвальда. Он делал свое дело, и делал его отлично. И его ценили. И не трогали!
– Откуда я могу знать, как теперь носят в вашей армии? – сказал он мне, после того как выслушал мою просьбу.
– Но вы же помните, как носили китель в императорской армии.
– О! Мне ли не помнить того, какие фасоны носили в императорской армии. Мне ли этого не помнить?!
– Так вот и сшейте мне китель по тому фасону, который вам памятен по Петергофу.
– Так будьте уверены: господин поручик останется доволен. И я это вам гарантирую.
Сообразив, что вольная жизнь окончилась и начинается служба, я, прежде всего, поспешил зайти к старику-портному. Готовый китель висел на манекене. Сшит он был великолепно, сидел на фигуре как влитой – нигде не жало и не стесняло движений. Воротник оказался несколько выше положенного по норме, но этим он выправлял впечатление худой и длинной шеи. Я расплатился все теми же серебряными империалами, прибавив к ним немалый кусок сливочного масла, чему старый петергофский еврей обрадовался несравненно более, нежели императорскому серебру.
Убрав обновку в чемодан и погрузив веши в транспортный фургон штабной батареи, готовый к любым неожиданностям, я отправился в дом, где жил командир полка, и доложил подполковнику Шаблию:
– Начальник разведки старший лейтенант Николаев готов к выполнению боевого задания.
Подполковник Шаблий явно чем-то озадачен. Говорит сухо, сдержанно, словно сквозь зубы, хмурит брови и обращается на «вы», что уже говорит о чем-то из ряда вон выходящем. Отдав какие-то распоряжения начальнику тыла, помпотеху, командирам дивизионов, Шаблий, наконец, посмотрел на меня и знаком подозвал подойти ближе. Развернув карту района севернее Вены, командир полка подчеркнул и обвел красным карандашом название населенного пункта Бад-Пираварт.
– Здесь мы должны быть на рассвете 5 мая… – Шаблий помолчал. – Поедешь через Флорисдорф по шоссе на Шрик. Задача: проверить качество шоссейной дороги, состояние мостов и службы регулирования движения.
Федор Елисеевич прошелся по комнате, заложив руки за спину, посмотрел в окно и, словно решив что-то, сказал:
– Бригадному начальству на глаза не попадайся. Понял?!
– Понял!
И сразу же направился к Видонову выяснять ситуацию.
– Что произошло? Объясни! Хозяин посылает в квартирьерскую, но что-то темнит.
Видонов посмотрел на меня, погладил подбородок, ухмыльнулся и заговорил тихо и с опаской:
– Игнатьев приказ отдал: всем полкам бригады идти к месту сосредоточения проселочной дорогой. А наш полк поставил в хвост бригадной колонны. «Пусть, говорит, Шаблий пыли поглотает, а то все вперед лезет». Ну, наш хозяин и взметнулся – хочет Игнатьева по автостраде обогнать. Так что смотри – бригадиру Васе Игнатьеву в лапы не попадайся.
Теперь мне была ясна картина сложившейся обстановки – обстановки ничтожных интриг и мстительной подлости высокого командования. Война, оказывается, бывает на два фронта, – и второй фронт, как выясняется, – это собственное бригадное начальство.
