Рон замолчал. Что-то происходило у него внутри, отражаясь сменой чувств в распахнутых глазах. Быстротечные эмоции, резко меняющие тональность, не давали Мартину возможности их уловить. Мартин ощущал, что их рождает и поглощает течение одного и того же чувства. Испуга? Не только.
– Рон, где ты сейчас?
– Здесь.
– Что происходит?
– Они осматривают Дэна.
– Кто они?
– Врачи. Они приехали.
– Ты видел, как они приехали?
– Нет.
– Почему? Где ты был, Рон?
– Наверху. Я должен сказать маме.
– Что сказать, Рон?
– Мама не слушает, мама меня не слушает…
– Рон, что ты должен сказать?
– Она уходит. Мама… мне надо сказать…
– Что, Рон, что?
– Как же так, мама меня не слушает… мама, мне надо сказать, мама, я должен сказать…мама, я должен сказать…
Тело Рона пришло в движение. Руки и ноги непроизвольно дергались. Из глаз катились слезы. Он тяжело прерывисто дышал, судорожно сглатывая слюну, и повторял, повторял последнюю фразу. Рон впал в истерику. Продолжать было опасно и бессмысленно. Мартин уже знал, что будет дальше – укол и полное забытье. Он начал обратный отчет.
– Десять!
Мартин хлестко ударил Рона по лбу. Тот обмяк, ровно задышал, но еще долго не мог открыть глаза. Мартин устало опустился в кресло. Он не исключал подобного исхода сеанса, и он произошел, произошел, черт бы его побрал! Сильнейший стресс, пережитый Роном в детстве, не дал сознанию расслабиться, не отпустил туго закрученные пружины памяти.
Рон открыл глаза. Обстановка комнаты медленно проступала сквозь туманную пелену. В кресле вырисовались очертания Мартина Гиббса. Он смотрел на Рона темной бездной глаз.
– Ничего не получилось?
Черные озера заколыхались в подтверждающем жесте. Рон в изнеможении снова закрыл глаза. Память ревностно берегла тайну и во сне, и наяву и где-то между ними, там, где он был сейчас. Она не поддалась воле Мартина Гиббса, не позволила для Рона помощи со стороны. Рон по-прежнему один на один с загадкой всей своей жизни. Когда же он получит ответ и как дожить до этого времени? Как не убить? Вернувшееся сознание лихорадочно билось в поисках выхода из очередного тупика. Рон сел в кресле, обхватил голову руками.
– Пробовать второй раз нет смысла, – Мартин встал, подошел к окну, чуть приоткрыл шторы.
– Понимаю, – выдохнул Рон. – Но вы должны мне помочь.
– Я думаю, – не оборачиваясь, произнес Мартин.
Оба замолчали. Назад пути не было ни для Мартина, ни для Рона. Оба осознавали опасность резкого разрыва отношений, завязавшихся на тончайшем уровне бессознательного.
– Ваши жертвы имели что-то общее? – Мартин повернулся и Рон увидел в его глазах зарождающуюся идею.
– Нет.
– Пол, возраст, профессия, одежда, цвет волос?
– Нет.
– Обстоятельства?
– Нет.
– Кто были эти люди? – спросил Мартин, сев в кресло напротив Рона.
– С Филом Кренстоном мы учились в одной школе, он был в параллельном классе. Мы здоровались, если оказывались в общей компании, перекидывались парой слов, но не более того… У нас не было общих друзей, у нас были разные интересы. Фил был настоящий комик, я занимался спортом… Не понимаю¸ почему именно Фил, не понимаю…
Рон замолчал, борясь с поднимающимся в душе протестом против прошлого, настоящего, будущего.
– Имя Ники Томпсон я узнал после ареста. С ней я точно нигде раньше не встречался, даже случайно, вообще ее не знал, не знал!..Она работала в парикмахерской. Ей было двадцать три…
Мартин видел, с каким трудом давались Рону эти воспоминания, каким больным было для него это ворошение прошлого. Но Мартин снова проведет Рона по его крестному пути, заставит терзаться совестью, разбередит душу мучительными воспоминаниями, потому что этот крестный путь теперь остается единственным путем к спасению.
– Что они делали перед тем, как вы их убили?
– Ничего особенного. Фил сидел в запасных, Ники стригла клиента.
– Где и как вы убили Ники?
– В каком-то темном дворе. Я шел за ней следом, в руках оказалась палка.
– До самого убийства вы осознавали свои действия?
– Смутно, словно во сне. Я не могу уловить тот момент, когда начинаю действовать по кем-то или чем-то заданной программе. Если бы я мог, я бы не убивал.
– Когда к вам возвращается сознание?
– Когда все кончено, когда уже ничего нельзя изменить, ничего.
Слушая, Мартин по обыкновению одновременно размышлял, сопоставлял, анализировал. Ученик и парикмахер. Мальчик и молодая женщина. Разный возраст, разные города, разное время и обстоятельства смерти. Что связало их судьбы с судьбой Рона через сотни миль и многие годы? И что самого Мартина связало с Роном? Последнему вопросу Мартин невольно усмехнулся. И он еще спрашивает себя, почему здесь этот ненормальный Рон? За идею, пришедшую сейчас в голову Мартину, коллеги сочли бы его самого сумасшедшим.
– Мистер Митчелл, мне нужны ваши страхи.
– Мои страхи? – недоуменно переспросил Рон.
– Да, чего вы боитесь, не считая самого себя?
– Боюсь, доктор, я ничего не боюсь.
– Подойдем иначе. Что может вас заставить остановиться, вздрогнуть, оглянуться?
Рон замер. Глаза стали оживать воспоминанием, которое становилось все явственнее и ярче, еще ярче, еще, до рези в глазах.
– Крик.
